— Вы что, совсем озверели? — Ирина швырнула телефон на диван, и он отскочил, едва не упав на пол. — Звоните мне среди ночи, требуете какие-то объяснения... Да кто вы вообще такие?
— Как это кто? — в трубке раздался голос Родиона, её двоюродного брата, которого она не видела лет пятнадцать. — Мы семья! И у нас есть право знать, что ты собираешься делать с квартирой бабушки!
— Право? Какое ещё право?
Ирина подошла к окну. За стеклом мерцали гирлянды на соседних балконах — до Нового года оставалась неделя, и весь город словно светился в предвкушении праздника. Только у неё праздника не было. Совсем.
— Слушай, Родион, я устала. Давай завтра...
— Завтра?! — он почти закричал. — Ты думаешь, мы будем ждать, пока ты всё продашь и сбежишь? Мы уже наняли юриста!
Она отключила телефон. Руки дрожали — не от страха, а от ярости, которая копилась последние две недели. С того самого дня, когда умерла бабушка Евгения Петровна. Даже не успели похоронить, а они уже тут как тут. Родственнички. Выползли из своих углов, где прятались годами, и теперь требовали, объясняли, настаивали.
«Вас не должно волновать моё наследство! Лучше заткнитесь и не возмущайтесь!» — эти слова она произнесла вчера, когда вся эта братия собралась у неё дома. Пришли без приглашения, уселись на кухне, пили её кофе и обсуждали, как лучше поделить квартиру. Как будто её, Ирины, вообще не существовало.
Она легла на диван, не раздеваясь. Закрыла глаза, но сон не шёл. Перед глазами всплывали их лица — жадные, притворно-скорбящие. Тётя Лариса с её вечными вздохами: «Ах, бедная Женечка, как же мы будем без неё...» При этом глаза бегали по комнатам, оценивая мебель, картины, посуду. Родион, который пытался казаться деловым, важным, но выглядел просто смешно в своём дешёвом костюме. И Тамара — её троюродная сестра, которая вообще появилась откуда-то из Воронежа и сразу заявила, что «имеет право на долю».
Ирина встала, прошлась по комнате. Квартира казалась чужой без бабушки. Везде её вещи, её запах — лаванда и старые книги. На комоде стояла фотография: молодая Евгения Петровна в белом платье, рядом дедушка в военной форме. Они смотрели в камеру с такой надеждой, с такой верой в будущее... А вот оно, будущее. Внуки и правнуки дерутся за квадратные метры.
— Прости, бабуль, — прошептала Ирина. — Я не знала, что они такие.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Тамары: «Ирочка, нам нужно встретиться. Без эмоций, по-взрослому. Есть документы, которые ты должна увидеть».
Какие ещё документы? Завещание было чёткое — всё Ирине. Бабушка сама настояла на этом два года назад, когда ещё была в здравом уме и твёрдой памяти. Ирина жила с ней, ухаживала, водила по врачам, сидела ночами, когда было плохо. А где были они? Родион звонил раз в год, на день рождения, и то через раз. Лариса приезжала, когда нужны были деньги. Тамара вообще считалась пропавшей.
Утром Ирина проснулась от звонка в дверь. Резкого, настойчивого. Она накинула халат, посмотрела в глазок. На площадке стояли Родион и ещё какой-то мужчина в очках — видимо, тот самый юрист.
— Открывай, мы знаем, что ты дома! — крикнул Родион.
— Уходите, — сказала она через дверь. — Или я вызову полицию.
— Полицию? — рассмеялся юрист. — Прекрасно. Пусть зафиксируют, что вы препятствуете законному осмотру имущества.
— Какому осмотру? У вас нет никаких прав!
— Есть, — юрист достал из папки какую-то бумагу и поднёс к глазку. — Вот постановление суда. Мы опротестовали завещание. Есть основания полагать, что ваша бабушка в момент составления документа была невменяема.
Ирина распахнула дверь.
— Что вы сказали?
Родион даже отступил на шаг — видимо, её лицо было настолько красноречивым, что он испугался. Юрист, напротив, улыбнулся.
— Не волнуйтесь, это стандартная процедура, — сказал он вкрадчиво. — Мы просто хотим убедиться, что всё было честно. Ваша бабушка принимала сильные препараты последние годы, её психическое состояние вызывает вопросы...
— Вопросы у кого? У вас? — Ирина чувствовала, как внутри всё кипит. — Вы её даже не знали! Вы не приходили, когда ей было тяжело! Не сидели с ней ночами!
— Ирочка, успокойся, — Родион попытался взять её за руку, но она отдёрнулась. — Мы не против тебя. Просто хотим справедливости. Бабушка была родной для всех нас.
— Родной, — повторила она с горечью. — Да вы даже на похороны нормально не пришли. Тётя Лариса уехала через час, Тамара вообще не соизволила приехать заранее.
— У людей дела, работа, — пожал плечами Родион. — Не все могут бросить всё и сидеть у постели больных.
— Вот именно. Не все могут. Поэтому не все имеют право на наследство.
Юрист покашлял.
— Боюсь, в юридическом смысле это работает иначе. Законные наследники первой очереди...
— Она вас лишила наследства сама! — выкрикнула Ирина. — Сознательно! Она говорила мне: «Пусть всё достанется тебе, ты единственная, кто был рядом».
— Слова, — отмахнулся юрист. — Нужны доказательства её дееспособности. А их нет. Зато есть справки о том, что она наблюдалась у психиатра.
— Она наблюдалась из-за депрессии после смерти деда! Это не делает её невменяемой!
Разговор мог продолжаться ещё долго, но Ирина просто захлопнула дверь. Села на пол прямо в прихожей, обхватила колени руками. Значит, так. Значит, через суд. Через грязь, через унижения. Они будут рыться в медицинских картах бабушки, искать любые зацепки, любые странности. Будут доказывать, что женщина, прожившая восемьдесят шесть лет, вырастившая троих детей, переживая войну, разруху, девяностые — была сумасшедшей.
Ирина думала о том, как бабушка за месяц до смерти позвала её на кухню. Села напротив, взяла за руки.
— Иришка, я хочу, чтобы ты знала: они придут. Обязательно придут, когда меня не станет. И будут требовать. Но ты держись, слышишь? Это моё решение. Моё, а не чьё-то ещё. Я помню всё, понимаю всё. И я хочу, чтобы у тебя был дом.
Тогда Ирина не придала значения этим словам. Думала, бабушка просто грустит, вспоминает прошлое. А она... она знала. Предвидела.
Телефон снова ожил. Тамара: «Встречаемся сегодня в три, в кафе на Садовой. Приходи, если не хочешь потерять всё».
Ирина посмотрела на экран. Потом медленно набрала ответ: «Хорошо. Буду».
Она пойдёт на эту встречу. Послушает, что они скажут. А потом... потом найдёт способ бороться. Потому что сдаваться она не собиралась. Это была последняя воля бабушки, последнее, что она могла для неё сделать.
Кафе на Садовой оказалось одним из тех модных мест, где подают кофе по цене обеда. Тамара уже сидела за столиком у окна, рядом с ней устроилась тётя Лариса. Обе в чёрном — то ли траур ещё соблюдали, то ли просто совпадение.
— А, Ирочка, — Тамара помахала рукой, как будто они подруги, встретившиеся после долгой разлуки. — Садись, садись. Мы уже заказали тебе капучино.
— Не надо было, — Ирина осталась стоять. — Что вы хотели показать?
Лариса достала из сумки конверт. Жёлтый, старый, с надорванным краем.
— Мы нашли это в вещах мамы, — она говорила тихо, виновато. — Уже после похорон. Когда разбирали её письменный стол.
— И?
— Открой.
Ирина взяла конверт. Внутри лежали фотографии — чёрно-белые, выцветшие. На первой бабушка, совсем молодая, держит на руках младенца. На обороте выцветшими чернилами: «Оля, 1959». Ирина нахмурилась.
— Кто такая Оля? У бабушки было трое детей, я знаю всех.
— Четверо, — поправила Тамара. — Ольга умерла в младенчестве. Но это не главное. Смотри дальше.
Следующая фотография была цветной, более поздней. Та же девочка, но уже лет пяти. Живая. Смеющаяся.
— Не понимаю...
— Она не умерла, — Лариса сжала салфетку в руке. — Мама отдала её. В детский дом. Мы нашли справку, там всё написано. Она родилась... не от деда. Это был кто-то другой.
Ирина опустилась на стул. Мир поплыл перед глазами.
— Это бред какой-то.
— Вот, — Тамара выложила на стол пожелтевший документ. — Справка из детского дома номер семнадцать. Евгения Петровна Самойлова добровольно отказалась от ребёнка в 1964 году. Причина: невозможность обеспечить достойное воспитание.
— Но почему... почему она никогда не говорила?
— Стыдно было, наверное, — Лариса вытерла глаза. — Времена другие. Дед вернулся, а она с чужим ребёнком. Он простил, согласился воспитывать девочку как свою, но через несколько лет они решили иначе. Отдали.
Ирина смотрела на фотографии. Девочка на них улыбалась — беззаботно, доверчиво. Не зная, что скоро окажется одна.
— Зачем вы мне это показываете?
— Потому что мы нашли её, — выдохнула Тамара. — Ольгу. Она жива. Ей шестьдесят шесть лет, живёт в Твери, работает учительницей. И она... она имеет право на наследство. Как дочь.
— Вы с ума сошли, — Ирина встала. — Это какая-то подстава. Вы специально всё это выдумали, чтобы...
— Мы ничего не выдумывали, — перебила Лариса. — Вот её номер телефона. Позвони сама. Поговори с ней. Она даже не знала, что мама умерла. Мы ей сказали только вчера.
Ирина взяла бумажку с номером. Руки снова дрожали, но теперь уже по другой причине. Если это правда... если у бабушки действительно была ещё одна дочь...
— Она хочет встретиться, — добавила Тамара. — Приедет послезавтра. Говорит, ей всё равно насчёт квартиры, но она хочет узнать правду. Понять, почему мама её бросила.
— Не бросила, — поправила Лариса. — Отдала. Это разные вещи.
— Да какая разница! — Ирина схватила сумку. — Вы же понимаете, что это меняет всё? Если она объявится, суд пересмотрит завещание. Она — кровная дочь, у неё приоритет перед внучкой.
— Мы знаем, — кивнула Тамара. — Поэтому и позвали тебя. Нам нужно решить, как быть. Вместе.
Ирина вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но она не чувствовала холода. В голове крутилось одно: у бабушки была другая дочь. Дочь, о которой она никогда не рассказывала. Дочь, которую она предала.
А может, не предала? Может, просто не смогла справиться? Ирина представила молодую Евгению Петровну — одинокую, напуганную, с ребёнком на руках. Муж вернулся изломанный, злой. Денег нет, работы нет. И она приняла решение. Страшное, невозможное решение.
Телефон завибрировал. Сообщение с неизвестного номера: «Здравствуйте. Это Ольга Викторовна. Тамара дала мне ваш контакт. Можем поговорить?»
Ирина посмотрела на экран. Потом медленно набрала: «Да. Давайте встретимся».
Она не знала, что скажет этой женщине. Не знала, как объяснить то, что сама не понимала. Но она должна была встретиться с ней. Хотя бы потому, что это тоже была воля бабушки — пусть и невысказанная, спрятанная глубоко внутри.
Ольга приехала на следующий день. Ирина встречала её у квартиры — той самой, из-за которой разгорелся весь сыр-бор. Женщина вышла из лифта, и Ирина замерла. Высокая, седая, с теми же серыми глазами, что были у бабушки. Тот же разрез губ, тот же упрямый подбородок.
— Здравствуйте, — Ольга протянула руку. — Странно это всё, правда?
— Очень, — Ирина пожала её холодные пальцы. — Проходите.
Они сели на кухне.
— Я даже не знаю, что и сказать… Я всю жизнь думала, что она умерла. — сказала она наконец. — Так мне сказали в детдоме. Что мать погибла при родах, отца не было. Только в тридцать лет я получила доступ к своему делу и узнала правду. Что она жива. Что отказалась от меня сознательно.
— Вы искали её?
— Нет, — Ольга покачала головой. — Не искала. Зачем? Она сделала выбор. Я его приняла.
— Тогда зачем приехали сейчас?
Ольга улыбнулась — грустно, устало.
— Хотела увидеть, как она жила. Понять... была ли она счастлива. Имело ли смысл то, что она сделала.
Ирина встала, подошла к серванту. Достала альбом с фотографиями. Протянула Ольге.
— Вот. Смотрите сами.
Женщина листала страницы. Вот бабушка с детьми на даче. Вот с внуками у ёлки. Вот на золотой свадьбе с дедом — оба счастливые, обнявшись. Ольга смотрела долго, молча. Потом закрыла альбом.
— Хорошая жизнь была у неё.
— Не всегда, — Ирина села напротив. — Дед пил первые годы. Младший сын погиб в автокатастрофе, когда ему было двадцать. Она пережила инсульт, потом рак. Но да... в целом она была счастлива.
— А вы? — Ольга посмотрела на неё внимательно. — Вы счастливы?
Странный вопрос. Ирина растерялась.
— Не знаю. Наверное, нет. Мне тридцать четыре, я одна, живу в чужой квартире... вернее, теперь уже в своей, но чувствую себя самозванкой.
— Почему самозванкой?
— Потому что все думают, что я манипулировала больной старушкой, чтобы получить наследство. Родственники подали в суд, наняли юристов. Говорят, что бабушка была невменяемой.
Ольга усмехнулась.
— Евгения Петровна невменяемая? Женщина, которая в девятнадцать лет работала токарем на заводе? Которая в шестьдесят четвертом приняла такое решение — отдать собственного ребёнка, чтобы сохранить семью? Это требует железной воли, а не безумия.
— Вы её оправдываете?
— Нет, — Ольга покачала головой. — Но я понимаю. Времена были жестокие. Выбор был между одним ребёнком и тремя другими плюс муж. Она выбрала большинство. Рационально, если подумать.
Ирина смотрела на эту женщину и вдруг поняла: ей не нужна квартира. Ей вообще ничего не нужно. Она приехала просто закрыть гештальт, поставить точку в истории, которая длилась шестьдесят лет.
— Ольга Викторовна, — начала она осторожно. — Вы ведь не будете претендовать на наследство, правда?
— Нет, — просто ответила та. — У меня своя квартира, своя жизнь. Дети, внуки. Мне ничего не надо от неё. Мне просто хотелось узнать, кем она была. И я узнала. Спасибо вам за это.
Они сидели ещё минут двадцать, разговаривали — о жизни, о работе, о планах на Новый год. Ольга рассказала, что преподаёт литературу уже сорок лет, что обожает своих учеников, что недавно стала прабабушкой. Она была спокойной, цельной, самодостаточной. Без обид, без претензий.
Когда Ольга уходила, она обняла Ирину — неожиданно крепко.
— Живите здесь, — сказала она. — Это ваш дом. Вы заслужили его. А тем, кто требует свою долю... скажите, что у них ничего не было и не будет. Я напишу заявление у нотариуса, что отказываюсь от наследства. Это закроет все вопросы.
После её ухода Ирина долго сидела на диване. Потом набрала сообщение в общий чат родственников: «Ольга Викторовна отказывается от прав на наследство. Завещание остаётся в силе. Судебные иски можете забрать. Больше не звоните мне».
Ответов не было. Только через час Родион написал одно слово: «Понял».
Ирина подошла к окну. За стеклом падал снег — первый настоящий снег этой зимы. Город готовился к празднику, и она вдруг поняла, что тоже готова. Готова жить дальше. В этой квартире, с этими воспоминаниями, с этой болью и этой благодарностью.
На комоде по-прежнему стояла фотография бабушки. Молодая, красивая, полная надежд. Ирина коснулась рамки пальцами.
— Спасибо, — прошептала она. — За всё.
И впервые за две недели ей стало легко. Не радостно — легко. Словно тяжесть, которую она тащила на себе, вдруг исчезла. Наследство больше не было проклятием. Оно стало памятью.