— Ничтожество! Вот кто она! — Людмила Петровна швырнула телефон на кухонный стол так, что экран мигнул и погас. — Ничтожество серое, которое вцепилось в моего сына и высасывает из него всё!
Олег замер у холодильника с бутылкой минералки в руке. Двадцать четвёртое декабря, половина девятого вечера, и вот оно — началось. Мать приехала без предупреждения, ворвалась в их съёмную однушку на Войковской, даже не разулась толком.
— Мам, давай спокойно…
— Спокойно?! — Она развернулась к нему, и Олег невольно отступил на шаг. Людмила Петровна умела превращаться в ледяной монолит за секунду. Дорогое кашемировое пальто, идеальная укладка, тонкие губы сжаты в ниточку. — Ты вообще понимаешь, что творишь? Корпоратив через три дня! Все будут — Сергей Владимирович с супругой, Аня Мещерякова, даже Костины приедут из Питера. А ты хочешь притащить... эту?
Вероника стояла в дверном проёме комнаты и слушала. Просто стояла, обняв себя за плечи, в домашних серых штанах и растянутой футболке с выцветшим принтом. Волосы собраны в небрежный хвост, лицо без косметики. Тридцать один год, три года замужем, и до сих пор каждый визит свекрови превращался в экзекцию.
— Вероника — моя жена, — Олег поставил бутылку обратно в холодильник. — И она поедет.
— Твоя жена! — Людмила Петровна выплюнула эти слова, словно горькое лекарство. — Посмотри на неё! Посмотри внимательно! Она же как... как моль какая-то. Серая, незаметная. Вечно в этих своих тряпках, вечно молчит по углам. Думаешь, я не вижу? Она тебя тянет вниз, Олег. Тянет, и ты даже не замечаешь.
Вероника прикусила нижнюю губу. Не сейчас. Только не сейчас, когда внутри всё сжалось в тугой узел, а горло перехватило так, что трудно дышать. Она развернулась и пошла обратно в комнату, закрыла за собой дверь. Тихо, без хлопка.
— Мама, хватит! — голос Олега повысился. — Какое твоё дело, в чём она ходит дома?!
— Моё дело — твоё будущее! — Людмила Петровна сбросила пальто на стул, прошла к плите, включила чайник. Хозяйка. Она всегда вела себя здесь как хозяйка, хотя каждый месяц за эту квартиру платили Олег с Вероникой. — Сергей Владимирович обещал познакомить тебя с людьми из «Техноэкспорта». Понимаешь, что это значит? Контракты, связи, деньги наконец нормальные! А ты приведёшь туда свою... жену. И что они подумают?
— А должен я об этом думать?
— Обязан! — Она развернулась к нему, глаза горели холодным огнём. — Ты вообще помнишь, кто оплатил твой институт? Кто доставал тебе стажировку в «Сименсе»? Кто, Олег? Я! Одна! Без мужа, который сбежал к своей секретарше, когда тебе было пятнадцать! Я вкладывалась в тебя, я строила твою жизнь! И вот теперь... теперь эта девица с окраины всё разрушает.
Вероника села на край кровати, сжала руки в замок. Окраина. Химки, панельная девятиэтажка, мама-бухгалтер и папа-дальнобойщик. Обычная семья, обычная школа, обычный педагогический университет. Она работала воспитателем в детском саду, получала свои тридцать восемь тысяч и считала себя счастливой. Пока не встретила Олега в книжном на Новом Арбате — он искал подарок племяннице, она выбирала методички.
— Она не разрушает ничего, — устало сказал Олег. — Она просто живёт.
— Живёт! — Людмила Петровна налила кипяток в чашку, бросила пакетик чая. — Она прилипла к тебе и живёт! Паразитирует! Ты содержишь её, оплачиваешь эту квартиру, а она что? Возится с чужими детьми за копейки? Ты мог бы жениться на Кате Строгановой, помнишь? Юрист, карьера, связи. Или на Лизе, дочке Михаила Семёновича! Но нет, ты выбрал эту... серость.
За дверью раздался звук — Вероника открыла шкаф, достала чемодан. Олег услышал и дёрнулся к комнате, но мать преградила путь.
— Стой! Не смей! Мы не закончили разговор!
— Закончили, — он обошёл её, распахнул дверь. Вероника укладывала вещи, механически, не глядя — джинсы, свитера, нижнее бельё. — Ника, что ты делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?!
Она подняла на него глаза, и Олег замер. Вероника не плакала. Просто смотрела — серые глаза без слёз, без упрёка, пустые.
— К родителям. На несколько дней. Вы с мамой отлично проведёте время на корпоративе. Без серой моли.
— Не говори глупости...
— Людмила Петровна права, — Вероника аккуратно свернула кофту. — Я действительно незаметная. Не умею светские беседы поддерживать, не знаю, о чём говорить с женой Сергея Владимировича. Я... я просто не вписываюсь в твою жизнь.
— В мою жизнь ты вписываешься, — он сел рядом, попытался взять её за руку, но Вероника отстранилась. — Это в мамину жизнь ты не вписываешься. И знаешь что? Мне плевать.
— Врёшь.
Одно слово, тихое, но оно ударило больнее, чем все выкрики Людмилы Петровны.
— Не вру...
— Врёшь, Олег. Потому что если бы тебе было всё равно, ты не терпел бы это три года. Ты не позволял бы ей приезжать сюда и говорить мне гадости. Ты не молчал бы, когда она "забывала" пригласить меня на семейные обеды. Ты не оправдывал бы её каждый раз.
Людмила Петровна появилась в дверях, чашка дымилась в её руках.
— Наконец-то хоть капля здравомыслия, — она отхлебнула чай. — Правильно, девочка. Езжай к родителям. Олег съездит на корпоратив, познакомится с нужными людьми. А ты... ты подумай вообще, нужен ли тебе этот брак. Может, освободите друг друга?
— Мама, уйди отсюда! — Олег вскочил. — Немедленно!
— Я твоя мать...
— Уйди!!!
Людмила Петровна медленно развернулась, прошла на кухню. Хлопнула дверь — она ушла. Но не из квартиры, нет. Просто закрылась на кухне, и оттуда донеслись звуки — она разговаривала по телефону. Конечно. Звонила Сергею Владимировичу, или Ане Мещеряковой, или ещё кому-то из своего круга.
— Ника, прости...
— Не надо, — она застегнула чемодан, встала. — Понимаешь, Олег, я устала. Три года я доказываю, что достойна тебя. Три года пытаюсь стать лучше, интереснее, заметнее. Хожу на эти курсы английского, хотя мне не нужен английский. Читаю книги по менеджменту, хотя работаю с четырёхлетками. Покупаю платья, которые мне не идут, потому что "надо выглядеть прилично". А знаешь, что самое страшное?
Она подошла к нему вплотную, и Олег увидел — в серых глазах блеснули слёзы, первые за весь вечер.
— Я начала верить ей. Людмиле Петровне. Что я действительно моль. Серая, незаметная. Что вцепилась в тебя и тяну вниз. И сегодня... сегодня я посмотрела в зеркало и подумала — а может, она права?
— Она не права!
— Тогда почему ты не можешь ей это доказать? — Вероника взяла чемодан, пошла к выходу. Надела пуховик, намотала шарф. — Почему каждый раз я остаюсь виноватой? Почему я должна оправдываться за то, что существую?
Олег стоял посреди комнаты, и впервые за три года не знал, что ответить. Потому что она была права. Абсолютно, беспощадно права.
Дверь хлопнула. Вероника ушла. А из кухни донёсся голос Людмилы Петровны:
— Наденька, привет! Слушай, можешь подъехать завтра в «Барвиху»? Надо обсудить рассадку гостей... Да, Олег будет один. Наконец-то освободился от этого балласта...
Олег медленно прошёл на кухню. Открыл дверь. Мать сидела за столом, улыбалась в телефон, и в её глазах плескалось торжество. Чистое, неприкрытое торжество.
И тогда что-то щёлкнуло внутри. Тихо, как выключатель.
— Положи трубку, — сказал он.
Людмила Петровна подняла глаза, улыбка не сползла с лица.
— Наденька, перезвоню. — Она отключилась, отложила телефон. — Ну что? Наконец-то образумился? Правильно сделал, что не стал удерживать. Она сама всё поняла. Умная девочка, в конце концов.
— Убирайся из моей квартиры.
Пауза. Длинная, вязкая. Людмила Петровна моргнула, словно не расслышала.
— Что ты сказал?
— Я сказал — убирайся. Сейчас. Немедленно. Больше никогда не приезжай сюда без приглашения. Не звони мне каждый день. Не лезь в мою жизнь.
Она медленно поднялась из-за стола. Лицо окаменело.
— Ты спятил? Это я во всём виновата? Я, которая отдала тебе всю свою жизнь?!
— Я не просил тебя жертвовать собой! — Олег шагнул вперёд, и мать невольно отступила. Впервые. Впервые за тридцать четыре года она отступила перед ним. — Я не просил оплачивать институт! Я сам мог работать, учиться на бюджете! Ты решила, что знаешь лучше. Ты решила за меня всё — где учиться, с кем общаться, на ком жениться. И знаешь что? Хватит!
— Ты неблагодарный...
— Нет! — он ударил ладонью по столу, чашка подпрыгнула. — Ты манипулятор! Ты используешь свои «жертвы», чтобы контролировать меня! Каждый раз, когда я пытаюсь жить своей жизнью, ты напоминаешь — институт, стажировка, связи. Как будто я должен! Как будто ты купила меня!
Людмила Петровна побледнела. Схватилась за край стола.
— Я... я твоя мать...
— Мать не унижает жену сына. Мать не называет её молью. Мать не радуется, когда у её ребёнка рушится семья! — голос Олега сорвался на крик. — Ты понимаешь вообще, что творишь? Вероника уходит! Она ушла! Из-за тебя!
— Хорошо, что ушла! Она тебе не пара!
— Заткнись!!!
Людмила Петровна замерла. Олег никогда не кричал на неё так. Никогда.
— Она мне пара, — он говорил тише теперь, но каждое слово падало как камень. — Она единственная, кто любит меня просто так. Не за связи, не за перспективы, не за то, что я сын Людмилы Петровны Савельевой. Просто любит. За то, что я есть. А ты... ты хочешь, чтобы я женился на Кате или Лизе? На этих куклах, которые считают деньги на первом свидании? Которые смотрят на тебя как на бизнес-план?
— Они достойные девушки из хороших семей...
— Они пустые! — Олег прошёлся по кухне, провёл рукой по волосам. — Господи, мам, ты правда не видишь? Вероника настоящая! Она читает детям сказки, плачет над фильмами, печёт печенье по ночам, когда не спится. Она смешная, добрая, честная. И да, она не умеет поддерживать беседы с твоими друзьями про виллы в Испании. Потому что ей это не интересно! Ей интересно другое — простое, человеческое. То, что ты разучилась ценить.
— Я ценю успех, — Людмила Петровна выпрямилась, голос стал ледяным. — Я ценю достижения. Я хочу, чтобы мой сын был кем-то!
— Я уже кто-то! Я инженер, зарабатываю нормально, живу в своей квартире!
— Съёмной!
— И что?! Что в этом плохого?! Мне тридцать четыре, я содержу себя и жену, плачу по счетам, откладываю на будущее. Я состоявшийся человек! Но тебе мало. Тебе всегда будет мало, пока я не стану олигархом или министром!
Людмила Петровна схватила сумку, накинула пальто. Руки дрожали — впервые Олег видел, как она теряет контроль.
— Хорошо, — она застегнула пуговицы, не глядя на него. — Живи, как хочешь. Со своей воспитательницей. В своей съёмной квартире. Только не приходи ко мне, когда всё рухнет. Не звони, когда она уйдёт к кому-то попроще. Потому что уйдёт, Олег. Такие, как она, всегда уходят, когда понимают, что жизнь — это не сказки и печенье по ночам.
Она вышла. Хлопнула дверь — теперь по-настоящему. Олег услышал, как лифт поехал вниз, как хлопнула дверь подъезда.
Тишина.
Он огляделся — их маленькая съёмная однушка на Войковской. Диван из ИКЕА, стол у окна, на подоконнике вазон с фикусом, который Вероника выходила из полумёртвого состояния. На холодильнике магниты из путешествий — Казань, Сочи, Выборг. Недорогие поездки, которые они могли себе позволить. На полке фотография — они вдвоём на Красной площади, обнимаются, смеются.
Серая моль.
Олег сел на диван, уронил голову в ладони. За окном шёл снег — редкий, ленивый. Город готовился к празднику, и где-то там, в троллейбусе или маршрутке, ехала Вероника. С чемоданом, с пустыми глазами.
Телефон завибрировал. Сообщение от Нади Мещеряковой: «Олег, мама звонила, сказала, что ты теперь свободен. Может, встретимся до корпоратива? Обсудим детали?»
Он выключил телефон.
Завтра он найдёт Веронику. Привезёт домой. Скажет ей всё, что должен был сказать три года назад. И плевать на корпоратив, на Сергея Владимировича, на контракты.
Сейчас важнее было другое — вернуть человека, который любил его просто так. Вернуть и больше никогда не отпускать.
Даже если для этого придётся потерять всё остальное.
Вероника открыла дверь родительской квартиры своим ключом. Мама сидела на кухне, пила кефир перед сном.
— Никуша? — она вскочила, увидев чемодан. — Что случилось?
— Можно я поживу у вас несколько дней?
Мама обняла её, не задавая вопросов. Так они и простояли минут пять — молча, посреди прихожей, пока из комнаты не вышел отец в старом халате.
— Поссорились? — спросил он просто.
— Да.
— С Олегом или со свекровью?
Вероника усмехнулась сквозь слёзы.
— А есть разница?
Отец почесал затылок, посмотрел на жену. Та кивнула.
— Иди спи, дочка. Утро вечера мудренее.
Но утро не принесло мудрости. Олег звонил раз двадцать — Вероника не брала трубку. Писал сообщения — она не читала. В обед приехал к родителям, но она попросила маму сказать, что её нет дома.
— Вероника, — мама присела рядом на диван, — я не буду лезть. Но ты хотя бы послушай, что он скажет.
— Зачем? Я всё уже знаю. Он извинится, скажет, что мать неправа. А потом пройдёт неделя, месяц, и всё повторится. Потому что он не может выбрать.
— А ты можешь?
Вероника подняла глаза.
— Что?
— Выбрать, — мама говорила мягко, но твёрдо. — Ты три года ждёшь, что Олег выберет между вами. Но, может, выбирать должна ты? Принять его с этой матерью и научиться не реагировать? Или уйти совсем? Потому что вот это — твои метания, твои слёзы — это не жизнь, детка. Это существование.
Вероника промолчала. Мама была права, как всегда.
Двадцать шестого декабря, за три часа до корпоратива, в дверь позвонили. Вероника открыла — Олег стоял с огромным букетом пионов. Её любимых.
— Я не поеду, — сказал он сразу, без приветствия. — На корпоратив. Послал их всех.
— Олег...
— Нет, послушай, — он прошёл в квартиру, поставил цветы на комод. — Я позвонил Сергею Владимировичу и сказал, что не приду. Он орал минут пятнадцать про неуважение и упущенные возможности. Потом я позвонил матери. Сказал, что пока она не извинится перед тобой — лично, глядя в глаза, — я с ней не общаюсь. Она повесила трубку. Наверное, я теперь лишён наследства. — Он рассмеялся, нервно, отрывисто. — И знаешь что? Мне легче. Впервые за годы мне по-настоящему легко.
Вероника молчала. Отец выглянул из кухни, посмотрел на них, скрылся обратно.
— Я был трусом, — продолжал Олег. — Три года я боялся потерять одобрение матери, боялся разочаровать её. Боялся признать, что моя жизнь — это не её бизнес-план. Что мне не нужны эти контракты и связи, если для них нужно отказаться от тебя. А ты... ты терпела. Молчала. И я думал — раз терпит, значит, всё нормально. Но ничего не было нормально, да?
— Нет, — Вероника опустилась на диван. — Ничего не было нормально. Я чувствовала себя... лишней. В твоей жизни. Как будто я временная девушка, которую ты рано или поздно замениишь на кого-то подходящего.
Олег сел рядом, взял её руки в свои.
— Ты не лишняя. Ты единственная. И если ты дашь мне ещё один шанс — последний, я клянусь — я докажу это. Не словами, делами. Я поставлю границу между моей матерью и нашей семьёй. Я научусь говорить «нет». Я... я хочу быть мужем, Вероника. Настоящим. Тем, кто защищает, а не прячется.
Она смотрела на него долго. Искала фальшь, привычные отговорки. Но видела только усталость, решимость и страх потерять её.
— Если она снова скажет мне гадость, — медленно проговорила Вероника, — и ты промолчишь... я уйду. Навсегда. Без объяснений, без вторых шансов.
— Не промолчу, — он прижал её руки к губам. — Никогда больше.
Из кухни донёсся голос отца:
— Так вы там чай пить будете или нет? А то мать заварила.
Они рассмеялись. Тихо, облегчённо.
Тридцать первого декабря они встречали Новый год дома. Без корпоративов, без ресторанов. Готовили вдвоём, смотрели старые комедии, пили шампанское на балконе. В полночь Олег обнял Веронику со спины, уткнулся носом в её волосы.
— Знаешь, что я понял?
— Что?
— Ты не серая моль. Ты... ты как вода. Незаметная, но без тебя всё умирает. И я был идиотом, что не видел этого раньше.
Вероника развернулась к нему, улыбнулась. Первый раз за неделю — по-настоящему.
— Неплохая метафора. Для инженера.
— Я старался.
Они поцеловались под взрывы салютов, под крики соседей, под бой курантов. А утром первого января Олегу пришло сообщение от Людмилы Петровны: «Мне нужно поговорить с вами обоими. Приезжайте на обед».
Не «с Олегом». С вами обоими.
Это было начало. Маленькое, неуверенное. Но начало.
— Поедем? — спросила Вероника.
— Вместе, — ответил Олег. — Только вместе.
И они поехали. В новый год, в новую жизнь, где серая моль оказалась вовсе не серой, а просто скромной. Где любовь требовала не жертв, а смелости. И где семья строилась не на компромиссах с чужими людьми, а на защите своих.
Может, Людмила Петровна так и не научится уважать невестку. Может, впереди ещё много ссор и обид. Но теперь Вероника знала — она не одна. И этого было достаточно, чтобы идти дальше.
Достаточно, чтобы жить.