— Убирайся! И чтобы духу твоего здесь больше не было!
Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла в старых рамах. Ксюша стояла на крыльце с двумя сумками в руках и смотрела на закрытую дверь, за которой ещё слышались гулкие шаги отца. Левая лямка рюкзака врезалась в плечо, но она не чувствовала боли — только странную пустоту где-то в груди.
Соседка напротив, тётя Валя, выглянула из-за штор и тут же спряталась. Ксюша перехватила сумки поудобнее и пошла к калитке. Не оглядываясь.
Всё началось три месяца назад, когда она объявила, что не будет поступать в медицинский. Отец тогда просто вышел из кухни, ничего не сказав. А мама, как всегда, промолчала, опустив глаза в тарелку.
Виктор Алексеевич Громов всю жизнь был хирургом. Уважаемым, известным в городе. Его портрет висел на доске почёта в областной больнице, к нему записывались за полгода. Когда родилась Ксюша, он уже знал, что она станет врачом. Не допускал даже мысли об ином.
— Династия, — говорил он за ужином, когда Ксюше было лет двенадцать. — Понимаешь? Мой отец был фельдшером, я стал хирургом, ты станешь ещё лучше.
Он не замечал, как она съёживалась от этих слов. Как бледнела, когда он приносил домой медицинские журналы и заставлял её разглядывать снимки операций.
— Надо привыкать, — говорил он спокойно. — Врач не имеет права быть слабаком.
А Ксюша рисовала. Прятала альбомы под матрас, чтобы отец не увидел. Она могла часами сидеть у окна, зарисовывая старую яблоню во дворе, как меняется свет на её ветках, как падают тени от листьев.
В десятом классе она попала на выставку местных художников. Стояла перед картинами и впервые за долгое время чувствовала, что дышит полной грудью. Преподаватель из художественной школы, заметив её интерес, предложил позаниматься дополнительно.
— У тебя талант, — сказала Марина Игоревна, разглядывая её наброски. — Настоящий. Почему ты раньше к нам не пришла?
Ксюша не ответила. Как объяснить, что в их доме искусство считалось блажью, несерьёзным занятием для тех, кто «не способен на настоящее дело»?
Год она училась втайне. Говорила родителям, что ходит на подготовительные курсы в медицинский. Технически это не было ложью — она действительно иногда туда заглядывала, чтобы отец мог случайно встретить её там.
Но экзамены приближались, и надо было делать выбор.
Тот разговор на кухне она запомнит навсегда. Отец листал газету, мама резала хлеб к ужину. Обычный вечер в обычной семье.
— Пап, мне нужно с вами поговорить.
Виктор Алексеевич поднял глаза. Ксюша сглотнула.
— Я не буду поступать в медицинский. Я хочу учиться на художника. В художественное училище.
Повисла тишина. Мама замерла с ножом в руках.
— Что?
Голос отца был тихим, но в нём звучало что-то, от чего по спине побежали мурашки.
— Я... я не хочу быть врачом. Это не моё. Я хочу рисовать.
— Рисовать, — повторил он, будто пробуя на вкус незнакомое слово. — Ты хочешь рисовать.
Он встал из-за стола. Подошёл к окну, повернулся к ней спиной.
— Семнадцать лет. Семнадцать лет я готовил тебя. Водил на медицинские конференции, покупал учебники, договаривался с преподавателями. А ты хочешь рисовать.
— Это моя жизнь...
— Твоя жизнь? — он резко обернулся. — А кто тебя растил? Кто вкладывал в твоё образование? Я или ты сама?
— Витя, — тихо начала мама, но он оборвал её движением руки.
— Знаешь, сколько художников в нашем городе живут впроголодь? Рисуют портреты за копейки на вокзале?
— Я не буду рисовать на вокзале...
— Не будешь! Потому что никуда ты не пойдёшь. В медицинский поступишь и точка.
Три месяца в доме стояла ледяная атмосфера. Отец с ней не разговаривал. Мама металась между ними, пытаясь примирить, но только усугубляла ситуацию.
А потом пришли результаты экзаменов. Ксюша набрала высокий балл на творческом конкурсе в художественное училище. Письмо о зачислении пришло на следующий день после того, как отец узнал, что она даже не подавала документы в медицинский.
Тогда-то он и выгнал её из дома.
*
Первые две недели Ксюша жила у Марины Игоревны. Преподавательница без лишних вопросов освободила комнату на даче и помогла устроиться на подработку в багетную мастерскую.
— Главное — не бросай учёбу, — говорила она. — Всё остальное приложится.
Ксюша кивала, но по ночам плакала в подушку. Не от жалости к себе — от обиды. Неужели отец правда не понимает? Или просто не хочет понять?
Мама звонила украдкой, когда отец уходил на работу.
— Доченька, вернись. Я с ним поговорю, он отойдёт...
— Мам, я не вернусь. Не пока он не примет моё решение.
— Ксюш, ну он же отец. Он хочет тебе добра...
— Он хочет, чтобы я жила его жизнью, а не своей.
Разговоры всегда заканчивались одинаково — мама плакала, а Ксюша клала трубку с тяжёлым сердцем.
Учёба затягивала. Утром — занятия, вечером — работа в мастерской, ночью — домашние задания. Времени думать о доме почти не оставалось. Почти.
Но каждый раз, проходя мимо их улицы, она невольно замедляла шаг. Иногда издалека видела отца, выходящего из подъезда. Он постарел. Или ей так казалось?
Однажды в мастерскую зашёл мужчина — заказать рамку для портрета. Пока мастер обсуждал с ним детали, Ксюша увидела фотографию. Пожилая женщина с добрыми глазами.
— Мама, — пояснил мужчина, заметив её взгляд. — Недавно ушла. Хочу повесить её портрет в гостиной, чтобы... ну, чтобы была рядом как-то.
Его голос дрогнул, и Ксюша отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
*
Прошло четыре месяца. Зима вступила в свои права — рано темнело, на улицах лежал снег, который быстро превращался в серую кашу.
Звонок раздался поздно вечером. Ксюша дописывала эссе по истории искусств и не сразу услышала телефон.
— Алло?
— Ксения? Это Вера Петровна, ваша соседка.
Что-то в голосе женщины заставило Ксюшу выпрямиться.
— Что случилось?
— Это ваш отец. Он... Скорая увезла его час назад. Инфаркт. Я видела, как его выносили.
Мир качнулся. Ксюша не помнила, как оделась, как выбежала на улицу, как добралась до больницы.
В коридоре кардиологии на скамейке сидела мама. Маленькая, сгорбленная, постаревшая за эти месяцы на несколько лет. Увидев дочь, она всхлипнула и потянулась к ней.
— Ксюша... Доченька...
— Как он?
— Операция. Уже три часа. Говорят, обширный...
Они сидели молча, прижавшись друг к другу. За окном медленно начинало светать.
Хирург вышел под утро. Усталый, с красными глазами.
— Родственники Громова?
Они вскочили.
— Операция прошла успешно. Но состояние тяжёлое. Ближайшие сутки — критические.
— Можно к нему?
— Только через стекло. Он в реанимации, без сознания.
Отец лежал, опутанный трубками и проводами. Такой беззащитный, совсем не похожий на того грозного хирурга, которого боялись интерны. Ксюша смотрела на него через стекло и вдруг поняла — он просто человек. Который ошибается, который боится, который не умеет говорить о чувствах и прячется за правила и требования.
— Мам, — тихо сказала она. — Иди поспи. Я посижу.
— Не уйдёшь?
— Не уйду.
День тянулся бесконечно. К обеду подошёл тот же хирург.
— Вы дочь Громова?
— Да.
— Знаете, он очень известный врач. У нас в отделении все его уважают. — Он помолчал. — Я слышал, что у него дочь тоже планировала в медицину...
Ксюша покачала головой.
— Я учусь на художника.
Он удивлённо поднял брови.
— Правда? Это... неожиданно. Он всегда так гордился, что вы пойдёте по его стопам.
— Я знаю.
Хирург задумчиво посмотрел на неё.
— Понимаете, мой сын хотел быть музыкантом. А я настаивал на медицине. Говорил — так надёжнее, стабильнее. Он послушался. — Врач грустно улыбнулся. — Теперь он хороший терапевт. И несчастный человек. Каждый раз, когда приезжает, я вижу это в его глазах.
Он ушёл, а Ксюша снова уставилась на отца через стекло. Что он чувствовал, когда она ушла? Гнев? Обиду? Разочарование? Или всё вместе?
Вечером отец пришёл в сознание. Ксюша сидела у его кровати — врачи разрешили ненадолго зайти.
Он открыл глаза, несколько секунд смотрел в потолок, потом повернул голову и увидел её. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? страх? — но он ничего не сказал.
— Пап, — голос Ксюши дрогнул. — Ты напугал нас.
Он молчал. Только смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Я не врач, — тихо сказала она. — И никогда им не буду. Но я твоя дочь. И я люблю тебя. Даже если ты этого не хочешь слышать.
Его губы дрогнули. По щеке медленно скатилась слеза — сначала одна, потом ещё.
— Прости, — прошептал он хрипло. — Прости меня, дурака старого...
Ксюша взяла его за руку. Холодную, с торчащим катетером.
— Я боялся, — продолжал он. — Боялся, что ты не сможешь... что будет трудно... я хотел дать тебе надёжное будущее...
— Пап, надёжное будущее — это когда я делаю то, что люблю.
Он закрыл глаза.
— Я гордился тобой. Всегда гордился. Даже когда злился... Я просто не умел это показать.
*
Виктора Алексеевича выписали через две недели. Дома его ждала новая жизнь — таблетки, диета, никаких нагрузок. Он ходил медленно, устало, и Ксюша, которая вернулась помочь матери, видела, как тяжело ему даётся каждый день.
Но однажды утром она застала его на кухне. Он сидел за столом, перед ним лежал её альбом с набросками.
— Откуда?..
— Мама отдала. Сказала, ты его тут забыла, когда... — он запнулся. — Когда я тебя выгнал.
Ксюша села напротив.
— Это старые работы.
— Я не понимаю в этого, — медленно сказал он. — Честно. Для меня искусство всегда было чем-то... непрактичным. Но это... — он коснулся пальцем одного из рисунков, — это красиво. И я вижу, сколько труда ты вложила.
Первый раз за всю жизнь отец говорил с ней об её рисунках. Не критиковал, не отмахивался — говорил.
— Знаешь, — продолжил он, — мой отец тоже был против, когда я захотел учиться на хирурга. Говорил: будь терапевтом, зачем тебе эта кровь и операции. А я всё равно пошёл. И был счастлив.
Он поднял на неё глаза.
— Я забрал у тебя то, что когда-то отстоял для себя. Потому что мне было страшно. За тебя.
— Я справлюсь, пап.
— Знаю, — он кивнул. — Теперь знаю.
*
К лету Ксюша закончила первый курс. Её работу — серию портретов незнакомых людей в общественном транспорте — отобрали для студенческой выставки.
На открытие пришли родители. Мама в новом платье, отец — худой, постаревший, но с прямой спиной.
Они стояли перед её работами, и Ксюша видела, как отец внимательно разглядывает каждую. Подходит ближе, щурится, читает подписи.
— Вот этот мужчина, — сказал он, указывая на один из портретов. — Почему он смотрит в сторону?
— Он не хочет, чтобы кто-то увидел его слёзы, — ответила Ксюша. — Это был последний автобус. Он ехал из больницы, где только что потерял кого-то близкого.
Отец долго молчал, глядя на рисунок.
— Ты видишь людей, — наконец сказал он. — По-настоящему видишь. Это... редкий дар.
Ксюша не сдержала улыбки.
— Ты тоже видишь людей, пап. Просто по-другому. Ты видишь, как их исцелить.
Он обнял её за плечи — неловко, непривычно, но крепко.
— Наверное, мы оба лечим, — тихо сказал он. — Только разными способами.
Отец взял Ксюшу за руку.
— Прости меня.
— Уже простила. Давно.
И это была правда.