— Ключи ваши, — Валентина Ивановна положила связку на стол так, будто сбрасывала с себя груз. — Только я остаюсь.
Ирина замерла с чашкой в руках. Капля кофе упала на скатерть, расползлась темным пятном.
— Как это — остаётесь?
Свекровь выпрямилась, сложила руки на груди. В её взгляде читалось что-то твёрдое, почти каменное.
— Я переписываю квартиру на вас с Антоном. Но сама никуда не уезжаю. Буду жить здесь же, в маленькой комнате. Это моё условие.
Антон, до этого молча листавший телефон, поднял голову.
— Мам, мы же обсуждали... Ты собиралась к сестре, в Подмосковье. Там и воздух чище, и тише...
— Передумала.
Ирина попыталась улыбнуться, но получилось криво.
— Валентина Ивановна, может, нам стоит всё обсудить спокойно? Мы ведь даже не ожидали такого подарка, правда, Тоша?
— Не подарка, — отрезала свекровь. — Завещания при жизни. Чтобы потом никаких споров не было. Квартира ваша, но я остаюсь. Или вообще ничего не будет.
Тишина повисла над столом, густая, как кисель.
Ирина и Антон переглянулись. Они снимали однушку на окраине уже четыре года, каждый месяц отдавая половину зарплаты хозяйке. Трёхкомнатная квартира в центре казалась мечтой. Но жить вместе со свекровью...
— Мам, а почему ты передумала? — осторожно спросил Антон. — Ты же так хотела к тёте Свете, говорила, что устала от городской суеты.
Валентина Ивановна отвела взгляд к окну.
— Мои причины. Не всё нужно обсуждать вслух.
В её голосе прозвучало что-то надломленное, почти испуганное. Но Ирина тогда этого не услышала.
Переезд случился через две недели. Нотариус оформил дарственную, и вот они уже таскали коробки по лестнице, расставляли мебель, выбирали, куда повесить новые шторы.
Валентина Ивановна заперлась в своей комнате — самой маленькой, выходящей окном во двор. Она вышла только к ужину, поставила на стол кастрюлю с супом.
— Сварила. Антон любит.
— Спасибо, — натянуто улыбнулась Ирина.
Они ели молча. Ложки звякали о тарелки, Антон хмурился, разглядывая телефон. Ирина чувствовала, как напряжение растёт, наполняет кухню, как воздух перед грозой.
Первая неделя прошла тихо. Валентина Ивановна вставала рано, готовила завтрак, убирала квартиру, пока молодые были на работе. Ирина возвращалась — и всё сияло чистотой. Даже придраться не к чему.
Но что-то было не так.
Свекровь почти не выходила из своей комнаты. Сидела там часами, иногда Ирина слышала сквозь дверь тихое бормотание, будто она с кем-то разговаривала.
— Она по телефону, наверное, — отмахнулся Антон. — Не парься.
Но Ирина знала: в комнате свекрови не было мобильного. Валентина Ивановна принципиально пользовалась только стационарным аппаратом в коридоре.
На второй неделе началось странное.
Ирина проснулась среди ночи от скрипа. Тихого, настойчивого. Словно кто-то ходил по коридору босиком. Она встала, приоткрыла дверь спальни.
Валентина Ивановна стояла у окна в гостиной, спиной к ней. Луна освещала её фигуру — сгорбленную, застывшую. Свекровь что-то шептала, глядя в темноту за стеклом.
— Валентина Ивановна? — позвала Ирина.
Та обернулась. Лицо её было мокрым от слёз.
— Ты чего не спишь? — голос дрогнул.
— Я... услышала шум. Вы в порядке?
— Иди спать, — резко бросила свекровь и прошла мимо, в свою комнату. Дверь закрылась.
Ирина вернулась в постель, но заснуть не могла. Антон похрапывал рядом, безмятежный. А она лежала и думала: что происходит?
Утром она решила поговорить.
— Валентина Ивановна, — начала Ирина, наливая чай, — может, расскажете, что вас тревожит? Вы последнее время какая-то... не такая.
Свекровь молча размешивала сахар в чашке. Ложечка звенела, звенела, звенела.
— Не лезь не в своё дело.
— Но мы же теперь вместе живём. Если что-то не так, может, мы поможем?
— Никто не поможет, — Валентина Ивановна подняла глаза. В них плескался страх, почти животный. — Некоторые вещи... они навсегда.
И снова ушла к себе.
Ирина позвонила золовке — сестре Антона, Светлане.
— Света, скажи, мама всегда была такой... замкнутой?
— Мама? — удивилась та. — Да она раньше за словом в карман не лезла. А что случилось?
— Не знаю. Она какая-то странная. Ночами не спит, плачет, что-то бормочет...
— Ира, ей шестьдесят восемь. Может, здоровье? Сводите к врачу.
Но свекровь наотрез отказалась.
— Со мной всё в порядке. Вы живите, не обращайте внимания.
Только обращать внимание становилось всё сложнее.
Как-то вечером Ирина зашла на кухню — и застыла. На столе стояли две тарелки с нарезанными яблоками, две чашки с остывшим чаем.
— Валентина Ивановна, у вас гости были?
— Нет, — спокойно ответила та. — Это мне и Коле.
— Коле?
— Мужу моему. Николай Петрович любил яблоки с чаем по вечерам.
Холодок пробежал по спине Ирины. Муж свекрови погиб пятнадцать лет назад. Сердечный приступ, прямо в этой квартире.
— Валентина Ивановна... — осторожно начала она.
— Не смотри так, — свекровь собрала тарелки. — Я не спятила. Просто... мне легче, когда я делаю вид, что он рядом. Понимаешь?
Ирина кивнула, но внутри всё сжалось. Это было не просто одиночество. Это было что-то большее.
Разговор с Антоном ни к чему не привёл.
— Она скучает по отцу. Ну и пусть, если ей так проще.
— Тоша, это ненормально! Она разговаривает с пустотой!
— Ира, не драматизируй. Многие старики так делают.
Но Ирина не могла отделаться от ощущения: что-то идёт не так.
А потом случилось то, что всё объяснило.
Они сидели втроём за ужином. Валентина Ивановна молчала, ковыряла вилкой картошку. Вдруг подняла голову.
— Я не хотела, — тихо сказала она.
— Что, мам? — не понял Антон.
— Не хотела одна оставаться. После того случая.
Ирина отложила вилку.
— Какого случая?
Свекровь закрыла лицо руками.
— Полгода назад. Я была одна в квартире. Ночью проснулась — чувствую, кто-то в комнате. Думала, показалось. Но потом... он заговорил.
— Кто?
— Коля. Мой муж. Я слышала его голос. Он звал меня. Сказал: "Валя, не оставляй меня одного".
Антон побледнел.
— Мам, это был сон...
— Нет! — она вскинулась. — Я проснулась! Я видела его тень у окна! Он стоял и смотрел на меня!
Ирина почувствовала, как мурашки бегут по коже.
— С тех пор он приходит каждую ночь, — продолжала Валентина Ивановна, и голос её дрожал. — Стоит у окна. Молчит. Просто смотрит. Я боялась, что если уеду, он останется здесь совсем один. Я не могла... не могла его бросить.
Повисла тишина.
— Поэтому вы не захотели переезжать к тёте Свете, — медленно произнесла Ирина.
Свекровь кивнула.
— Я думала, если вы переедете, мне будет легче. Что в квартире станет светлее, живее. Что он... отпустит меня. Но нет. Он всё равно приходит.
Антон растерянно молчал. Ирина подошла, опустилась на корточки рядом со свекровью, взяла её руки в свои.
— Валентина Ивановна, послушайте. Это не Николай Петрович. Это ваша память. Ваше горе. Оно не отпускает вас, потому что вы сами его держите.
— Я не хочу забывать его...
— И не надо. Но нельзя так жить. Вы застряли в прошлом. А жизнь — она здесь, с нами.
Слёзы потекли по морщинистым щекам пожилой женщины.
— Я так устала бояться. Так устала...
На следующий день они втроём пришли к психотерапевту. Валентина Ивановна сопротивлялась, но Ирина была непреклонна.
— Мы поможем вам. Но вы должны захотеть помочь себе сами.
Терапия шла медленно. Были срывы, слёзы, тяжёлые ночи. Но постепенно свекровь оттаивала. Она начала выходить гулять, встречаться с подругами.
А ещё она стала говорить о муже — не шёпотом в пустоту, а вслух, с Ириной и Антоном. Рассказывала истории, смеялась над старыми воспоминаниями, плакала, вспоминая последний день.
— Знаете, — сказала однажды Валентина Ивановна, — я поняла. Коля не приходил ко мне. Это я сама себя не отпускала. Я цеплялась за него так сильно, что превратила нашу любовь в цепи.
Ирина обняла её.
— Вы очень смелая.
Через полгода свекровь всё-таки переехала к сестре. Но теперь это был её выбор, а не бегство.
— Спасибо, — сказала она Ирине на прощание. — За то, что не испугалась моего безумия. За то, что помогла мне выйти из темноты.
— Мы семья, — просто ответила Ирина.
Квартира опустела — но стала по-настоящему их. Тёплой, светлой, живой.
А Ирина иногда думала: наследство бывает разным. Иногда это квартиры и деньги. А иногда — возможность спасти человека. И второе куда ценнее.