Тем не менее, финансовое положение Анны стало настолько плачевным, что ей пришлось бросить свою резиденцию в Кельне и отправиться в Зиген, изначально первый, а при графе Иоганне, второй по значимости среди городов дома Нассау. Своего личного маленького двора от графских щедрот ей уже не обещали «почему-то», но приняли относительно радушно. В конце концов, разве не возвращения жены в семейные владения и добивался Вильгельм? С мая 1570 года по январь 1571 года, зафиксировано несколько встреч супругов, но о примирении речь как будто бы уже не шла.
И самое странное … дети, Мориц и Анна, остались в Кельне под присмотром Марии Рубенс. В августе 1570 года, удачливый юрист как раз переехал в новый обширный дом. Сам Ян во второй половине этого года непрерывно или мотался между Кельном и Зигеном или… сопровождал Анну Саксонскую в ее поездках. Внезапно у нее проснулась тяга ко всяким поездкам - во Франкфурт, Кассель и тому подобное, хотя дел у нее в этих городах не было никаких совершенно. Какими особо юридическими делами занимался при ней Рубенс уже не ясно, известно лишь, что ему было поручено потихоньку продавать оставшиеся драгоценности принцессы.
И вероятно, летом 1570 года, отношения Анны и Яна Рубенса вышли за рамки отношений клиента и наемного юриста. Если заглянуть в нашу Википедию, то справочник отрицает их любовную связь (дескать, всё это происки и злые наветы Вильгельма Оранского с братьями), а вот упоминаемая мною выше Ингрун Манн (подчеркиваю, благожелательно относящаяся к принцессе) и не думает отрицать очевидного. Так что измена Анны мужу - факт, который современные серьезные историки не оспаривают, даже поддерживают и доказывают. А наша Википедия никак не может угнаться за развитием толерантной мысли на Западе - да не нужно там теперь отрицать адюльтер Анны Саксонской. Теперь пишут - «Ну, да было. А почему вы считаете, что это что-то плохое?»
Другой важный и принципиальный момент - позиция Вильгельма. Пожалуй, надо согласиться с не менее очевидным фактом - развестись с Анной он собирался в любом случае, к тому же лету 1570 года ему порядком надоела такая семейная жизнь. Но вот когда он узнал об интрижке жены и адвоката? Ингрун Манн предполагает, что сначала это были просто подозрения, нельзя было не обратить внимание на слишком уж неприличную близость принцессы с Рубенсом. Да и возраст, помимо кардинального не сопоставления статусов - Анне всего 25 лет, а Рубенсу уже 40. Вероятно, принц и его брат Иоганн, которым сообщали о странной дружбе Анны, на первых порах просто не могли поверить в такую вопиющую глупость принцессы. У которой почему-то не хватило ума и сообразительности (как и банальной осторожности) скрывать свои амурные делишки.
И вот где-то на рубеже 1570 и 1571 годов, братья Нассау стали перехватывать любовную переписку совсем потерявших благоразумие Анны и Яна Рубенса. 10 марта 1571 года, когда Рубенс возвращался из очередной поездки в Зиген (где ждала его Анна), он был схвачен на въезде в город Нетфен, людьми местного шультгайса (чиновник, назначаемый от лица правителя конкретной территории) Иоаганном Браунфельсом. Слова сказанные при этом адвокату вольно перевести с немецкого на русский, можно примерно так:
- Попался, принцесскин хахаль! Сдавайся, а то пришибем!»
Несчастный герой-любовник был доставлен сначала в один из замков, а потом и в Дилленбург. Там его обвинили в прелюбодеянии и подвергли пыткам, в результате которых Рубенс подписал признание. На самом деле адюльтер не был чем-то уж совсем необычным и для этой эпохи, и для этой местности. Измены с равным успехом инициировали как мужчины, так и женщины, принадлежность любовников к разным сословиям также не составляло особых препятствий.
Вот только «изменщиков» ловили, судили и наказывали, и поймать петлю на шею (тем, кто попроще, разумеется) было тоже совершенно обычным делом. Да что говорить, будучи судьей в родном Антверпене, Ян Рубенс сам вынес несколько смертных приговоров по подобным процессам. Конечно, дворяне, особенно владетельная аристократия, имели хм, «привилегии» в этом плане, иначе откуда бы у них брались внебрачные дети? Впрочем, в Нидерландах были любопытные законы, некоторым образом, бьющие по любителям амурных приключений, об этом чуть позже.
Анна не сразу узнала об аресте возлюбленного. Было перехвачено еще одно ее письмо, которое ныне хранится в Королевском архиве Гааги:
«Рубенс, я не могу не удивляться тому, что не получила ответа ни на одно из писем, которые я тебе посылала, включая то письмо о дружбе. Я глубоко обеспокоена тем, не случилось ли с тобой какое-то несчастье (...). Твоя добрая подруга, Анна Саксонская».
Уже позже, в 1572 году, братья Нассау пригласили на повторный допрос представителей Саксонии и Гессена (точнее, уже Гессен-Касселя на тот момент), где Рубенс еще раз повторил свое признание - отношения продолжались несколько месяцев, мягко выражаясь, «моментов близости» было 12-14, но от описания подробностей он умолил судей себя избавить. Присутствовавшая при этом протоколе Анна Датская, курфюрстина Саксонии, бывшая наставница и тетя (жена дяди в данном случае) Анны Саксонской, сказала, что надеется на то, что Рубенса повесят.
Так адвокат оказался в тюрьме, а сама Анна - пока под домашним арестом. Что же дальше? Здесь не совсем ясно с «выбиванием» признания уже у Анны. Братья Нассау потребовали от нее признаться, иначе… Рубенса казнят. Честно сказать, я не очень понимаю, как дополнительное признание соучастника преступления, может уберечь подсудимого от наказания или смягчить его. Жизнь и судьба Рубенса уже всецело были в руках принцев Нассау, и признание либо глухой запирательство Анны нечего бы не изменили.
Дело, сдается мне, в другом - Оранскому и его брату нужно было последнее, формальное доказательство. Если Анна признается, а ценой признания ей объявили жизнь Рубенса, то значит между ними действительно что-то было раз она так им дорожит. В конце концов, признание, полученное не под пытками, стоит гораздо большего в глазах общественности. Анна Саксонская призналась… Вот и получается - Анна была достаточно глупа, чтобы не понять в какую ловушку ее завлекают, но, с другой стороны, у нее было достаточно совести, чтобы попытаться сохранить жизнь человеку, которого она по сути и подвела под монастырь своим легкомыслием. Так что немецкий историк, писавший о том, что в душе Анны не было ни проблеска света, сильно, пожалуй, не прав.
*****
Поддержать автора: 2202 2053 7037 8017