— Вы всегда сажали, а теперь вдруг перестали! Мы на вас рассчитывали, вообще-то! У нас бюджет распланирован, а вы свинью подкладываете!
Голос невестки в телефонной трубке звенел так пронзительно, что мне пришлось отодвинуть смартфон от уха. Даже сквозь треск помех было слышно, как она набирает воздух в легкие для следующей тирады.
— Лера, подожди, не кричи, — попытался вклиниться в поток её возмущения мой сын, Артем, но его робкий баритон тут же потонул в женском сопрано.
— Нет, Тёма, я не буду ждать! Это просто неуважение! Мы договаривались, что картошка и морковь с родителей, а теперь мне что, всё это в «Пятерочке» покупать по конским ценам? Галина Сергеевна, вы меня слышите? Это подстава!
Я стояла посреди нашей кухни, сжимая в руке полотенце, и чувствовала, как брови сами собой ползут вверх. Рядом за столом сидел муж, Виктор, и, судя по его округлившимся глазам, он тоже прекрасно слышал этот вопль души нашей «обозначившей границы» невестки.
— Слышу, Лерочка, слышу, — спокойно ответила я, глядя на остывающий чай. — Только вот не припомню, чтобы я подписывала контракт на поставку продовольствия для вашей семьи.
— Причем тут контракт? — взвизгнула трубка. — Это семейные традиции! Это помощь молодым! Вы же бабушка будущая, в конце концов, или кто?
— Вот когда буду, тогда и поговорим, — отрезала я и нажала красную кнопку сброса.
В кухне повисла звенящая тишина. Виктор шумно отхлебнул чай и покачал головой.
— Ну, Галя, ты даешь. «Крепостные подняли бунт», — усмехнулся он. — Готовься, сейчас перезвонят.
— А пусть звонят, — я швырнула полотенце на столешницу. — Хватит. Пять лет я терпела, Витя. Пять лет я возила эти кабачки, как проклятая, чтобы слышать только «фи» и видеть их недовольные мины. С меня довольно.
Всё началось не вчера и даже не в этом году. Пять лет назад, когда Артем привел в дом Леру, мы с отцом приняли её как родную. Девочка казалась скромной, вежливой, городской. Мы радовались: сыну повезло, будет кому очаг хранить. Но «очаг» Лера начала строить весьма своеобразно — выстраивая глухую стену между нами и Артемом.
Сразу после свадьбы в нашем лексиконе появилось модное словосочетание «личные границы». Лера сыпала им к месту и не к месту, как солью на рану.
— Галина Сергеевна, не надо звонить Артему после семи вечера, — заявила она мне через месяц после свадьбы.
— Почему? Случилось что-то? — удивилась я тогда.
— Нет. Просто это наше личное время. Мы строим семью, нам нужно пространство. Звонки родителей выбивают из ресурса.
«Выбивают из ресурса». Я тогда промолчала, проглотила. Подумала — молодые, притираются, пусть их. Но дальше — больше. Выходные стали запретной зоной: у них «качественное времяпрепровождение». Праздники — только вдвоем или с её друзьями, потому что «традиционные застолья — это пережиток совка».
Артем, мой мягкий, добрый Артем, пытался лавировать между двух огней.
— Мам, ну ты пойми, она просто современная, — оправдывался он, забегая к нам на полчаса раз в месяц, дерганый, постоянно поглядывающий на часы. — Ей сложно, она интроверт.
— Интроверт, который орет на кассиров в магазине? — не выдержал однажды Виктор.
— Пап, не начинай. Я люблю её.
— Люби, сынок, люби. Мы ж не против, — вздохнул отец. — Только нас-то зачем из жизни вычеркивать? Мы тебе не враги.
Но по факту мы стали именно врагами. Или, точнее, обслуживающим персоналом, который должен быть невидимым, но полезным. Единственное, что связывало нас с семьей сына, была дача. Точнее, плоды этой дачи.
Лера ненавидела землю.
— Копаться в грязи? Фи, это для тех, кто не умеет зарабатывать головой, — как-то обронила она на семейном ужине, брезгливо ковыряя вилкой мой фирменный салат.
Но вот парадокс: ненавидя процесс, она обожала результат. Экологически чистые огурчики, домашние помидоры, клубника без нитратов — всё это поглощалось с завидным аппетитом. И мы с Витей, как два старых дурака, старались.
Я прекрасно помню тот день в прошлом году, который стал последней каплей. Август, жара, пробки. Мы с мужем загрузили полный багажник и заднее сиденье «Нивы» урожаем. Ящики с помидорами, мешки с перцем, ведра с яблоками. Машина просела почти до асфальта.
— Галь, может, пусть сами приедут? Спина ноет, сил нет, — проворчал Виктор, укладывая последний кабачок.
— Витя, ну когда им ехать? Артем работает, Лера… тоже занята, наверное. Свои же, родные. Жалко, пропадет ведь, — уговаривала я, хотя у самой поясница горела огнем.
Мы тащились по пробкам два часа. Кондиционер в старой машине не справлялся, пахло разогретой на солнце ботвой и бензином. Когда мы наконец подъехали к их новостройке, я чувствовала себя выжатым лимоном.
Подняли всё на этаж. Артем был на работе, дверь открыла Лера. Она стояла в дверях в шелковом халатике, с маской на лице, и всем своим видом выражала вселенскую скорбь.
— Ой, опять… — выдохнула она вместо «здравствуйте».
— Привет, Лерочка. Вот, витамины привезли, — я попыталась улыбнуться, втаскивая тяжелый ящик в прихожую.
— Галина Сергеевна, ну куда столько? — Лера демонстративно зажала нос. — Вы понимаете, что от этих ящиков землей воняет? У меня стерильная чистота, я только клининг вызывала!
— Так это ж с грядки, натуральное, — растерялся Виктор, ставя мешок с картошкой на плитку.
— Поставьте на коврик! Не на плитку! — взвизгнула она. — Господи, ну зачем нам столько кабачков? Мы не едим кабачки в таких количествах! Вы хотите, чтобы я все выходные у плиты стояла?
— Не хочешь — не готовь, раздай подругам, — буркнул Виктор, вытирая пот со лба.
— Моим подругам это не нужно, они следят за фигурой и питаются в ресторанах, — фыркнула Лера. — Ладно, оставляйте. Только мешки грязные сразу заберите, пересыпьте в контейнеры. У меня нет места для этого хлама.
Мы пересыпали. Молча. Я чувствовала, как к горлу подступает ком обиды. Мы простояли в пробках, мы всё лето гнули спины под солнцем, поливали, рыхлили, берегли каждый кустик, чтобы услышать, что мы привезли «хлам» и «грязь».
— Спасибо хоть скажешь? — тихо спросил Виктор, когда мы уже выходили за дверь.
— А? Да, спасибо, — бросила Лера, уже уткнувшись в телефон. — Дверь плотнее прикройте, сквозняк.
В машине мы ехали молча. Виктор курил в открытое окно, хотя бросил три года назад.
— Всё, Галя, — сказал он, когда мы выехали на трассу. — Хватит. Я больше к ним с поклоном не поеду. Хотят жрать — пусть сами выращивают. Или в ресторане заказывают.
— Да, Витя, — согласилась я, глядя на мелькающие за окном деревья. — Ты прав. В следующем году — только для себя.
Весна в этом году выдалась ранняя, солнечная. Обычно в апреле у меня на всех подоконниках уже колосилась рассада: сотня корней помидоров, полсотни перцев, баклажаны, капуста. Квартира превращалась в джунгли.
Но в этот раз подоконники были девственно чисты, если не считать моих любимых фиалок.
— Галь, мы семена покупать будем? — спросил Виктор в начале мая, когда мы собирались на открытие сезона.
— Будем, — кивнула я. — Купим пакетик огурцов, десяток кустов помидоров рассадой возьмем на рынке, и зелени. Всё.
— А картошку?
— А картошку — две грядки. Нам с тобой на молодую хватит, а на зиму мешок купим, не разоримся. Спины дороже.
Виктор расцвел. Он давно мечтал перестроить веранду, но вечная битва за урожай не оставляла ни времени, ни сил.
Лето прошло волшебно. Впервые за тридцать лет мы на даче действительно отдыхали. Мы не вскакивали в шесть утра, чтобы успеть полить до жары три сотки посадок. Мы не стояли кверху воронкой по восемь часов, выдергивая каждый сорняк.
Утром мы пили кофе на веранде, слушая птиц. Днем Виктор неспешно занимался ремонтом, а я читала книги в гамаке или варила легкий супчик. Вечером мы жарили шашлык или просто сидели, глядя на закат.
— Слушай, Галь, а жизнь-то, оказывается, есть, — сказал как-то муж, прибивая последнюю вагонку на обновленной веранде. — Я и забыл, как это — просто жить на даче, а не выживать.
— И не говори, — улыбнулась я. — А главное — какая тишина. Никто не требует отчетов, никто не морщит нос.
Про молодых мы, конечно, не забыли. Сердце материнское всё равно болело. Но мы договорились: сами навязываться не будем.
За всё лето Артем позвонил раза три. Дежурные фразы: «Как дела?», «Нормально», «Ну ладно, пока». Про дачу не спрашивал, видимо, думал, что там всё идет своим чередом, как заведенный механизм. Лера не звонила вовсе. Ей было не до нас — она «развивалась» и «искала себя» на каких-то курсах.
Нам с Витей нашего скромного урожая хватило с лихвой. Огурчики закрутили — банок десять, чисто для аппетита зимой. Помидоры ели живьем, с куста, сладкие, теплые от солнца. Картошку выкопали за два часа — смех, а не работа.
Наступил сентябрь. Время, когда мы обычно, надрываясь, везли «дань» в город. В этом году мы вернулись налегке, загорелые, отдохнувшие, с парой ведер яблок и букетом астр.
И вот, спустя неделю, раздался тот самый звонок.
Телефон снова зазвонил через пять минут после того, как я бросила трубку. На экране высветилось «Сынок».
— Да, Артем, — ответила я спокойно. Виктор напрягся, отставив чашку.
— Мам, ну ты чего трубку бросаешь? — голос сына был растерянным и немного обиженным. — Лера плачет теперь.
— Плачет? — удивилась я. — От чего? От голода?
— Мам, не язви. Просто... ну мы правда не ожидали. Ты же всегда возила. Мы думали, в эти выходные привезете, мы даже место в кладовке освободили. А тут ты говоришь — ничего нет. Как так?
— А вот так, сынок. Очень просто. Мы посадили ровно столько, сколько можем съесть сами вдвоем с папой.
— Но почему? — в его голосе звучало искреннее непонимание. — У вас же там гектары! Сложно было, что ли, на нас пару грядок кинуть?
— Сложно, Артем, — мой голос стал жестче. — Представь себе, сложно. Нам с отцом уже не по тридцать лет. У отца спина, у меня давление. Но дело даже не в этом.
— А в чем?
— А в том, Артем, что любой труд должен быть если не оплачен, то хотя бы оценен. А когда тебе в ответ на заботу делают «козью морду» и говорят, что твои подарки воняют землей — желание помогать отпадает напрочь.
— Мам, ну Лера просто... она такая, ты же знаешь. Она не со зла. Она привыкла к комфорту.
— Вот пусть и обеспечивает себе комфорт, — перебил я его. — В магазине овощи чистые, мытые, землей не пахнут. И привозят курьеры прямо к двери. Красота! И никто твои личные границы не нарушает своим присутствием.
В трубке повисло молчание. Я слышала, как на заднем плане что-то бубнит невестка, но слов разобрать не могла.
— То есть вы нам ничего не дадите? Вообще? — наконец спросил сын. Голос его стал сухим.
— Артем, у нас есть ведро яблок. Если хотите — приезжайте, забирайте. Чаю попьем. Но везти к вам, слушать претензии и смотреть на кислое лицо твоей жены я не буду. И отец не будет.
— Понятно, — буркнул он. — Ладно. Яблок нам не надо. Мы... мы сами разберемся.
— Разберитесь, сынок. Вы же взрослые люди. Семья.
Он отключился. Даже не попрощался.
Я положила телефон на стол и посмотрела на мужа. Виктор сидел, уперевшись локтями в колени, и смотрел в окно, где начинал накрапывать осенний дождь.
— Обиделся, — констатировал он.
— Обиделся, — согласилась я. — Ничего. Пообижается и перестанет. А не перестанет — значит, так тому и быть.
— Жалко его, — вздохнул Виктор. — Мечется парень. Подкаблучником стал.
— Жалко, — кивнула я, чувствуя, как защипало в глазах. — Но, Витя, если мы будем продолжать их на горбу тащить, он никогда мужиком не станет. Пусть учатся жить сами. Бюджет планировать, картошку покупать. Глядишь, и поймут, почем фунт лиха.
— Думаешь, поймут?
— Жизнь научит.
Вечером, когда мы уже собирались ложиться спать, телефон дзинькнул снова. Пришло сообщение от Артема. Я открыла мессенджер, ожидая очередной порции претензий или сухих упреков.
Но там было написано:
«Мам, пап. Извините. Я все понимаю. Наверное, мы правда... зажрались. Не злитесь. Люблю вас.»
Я показала экран Виктору. Он прочитал, хмыкнул и впервые за вечер улыбнулся — тепло и светло, как улыбался, когда Артемка был маленьким.
— Ну вот, — сказал он, выключая свет. — А ты боялась. Лед тронулся, Галя.
— Лед тронулся, — повторила я про себя, укладываясь под теплое одеяло.
За окном шумел дождь, смывая пыль и обиды. Я знала, что отношения с невесткой вряд ли станут теплее, и «границы» никуда не денутся. Но сегодня мы с мужем провели свою границу. Границу самоуважения. И за этой границей дышалось на удивление легко.
В следующем году посажу, пожалуй, еще и цветы. Розы. Лера их, кажется, тоже не любит — говорит, шипы и тля. А я люблю. И теперь на моей даче будет расти только то, что люблю я.