Глава 1: Трещины в стекле
Меня зовут Максим. И моя жизнь разбилась в обычный вторник, когда я решил пораньше вернуться с работы. Не из-за подозрений, нет. Просто голова раскалывалась, а дождь за окном навевал тоску, которую хотелось развеять теплом дома и голосом жены.
Мария. Моя Маша. Встретились в институте, прошли через съемные квартиры, построили свой дом, во всех смыслах. Спасли наш брак после кризиса, когда казалось, любовь испарилась, оставив лишь привычку. Но мы выстояли. Стали ближе. У нас родилась Лиза. Казалось, мы закалены, как сталь.
Я открыл дверь своим ключом, ожидая услышать звуки телевизора или ее смех в телефонной трубке. Но в прихожей была тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель по карнизу. И голосами из гостиной. Голос Маши и… чей-то еще. Низкий, спокойный, уверенный.
«…не могу больше так, — говорила Маша, и в ее голосе слышалась неподдельная, срывающаяся на шепот мука. — Каждый день. Это пытка. Я должна ему сказать».
Мое сердце провалилось куда-то в пятки, замерло, а потом заколотилось с такой силой, что в висках загудело. Я прислонился к прохладной стене прихожей, не в силах сделать шаг.
«Ты не права, — ответил мужской голос. Он был знаком, до боли знаком, но в состоянии шума в голове я не мог его опознать. — Ты должна думать о будущем. О Лизе. О нем, в конце концов. Он не переживет этого».
Предательство обрушилось на меня не как нож в спину, а как тонна влажного песка: тихо, тяжело, забирая воздух и свободу движения. Она говорила с любовником. В нашем доме. Пока я работал, чтобы оплатить ее новую машину и курсы испанского, которые она «так хотела».
Я сделал шаг, потом еще один. Обувь скрипнула. Голоса в гостиной резко оборвались.
Маша вышла в коридор. Она была бледная, как полотно, в ее широко раскрытых глазах читался ужас. За ней, из гостиной, вышел… Сергей. Мой старший брат. Мой крестный, лучший друг с песочницы.
«Макс… мы… мы не ожидали…» — начала Маша, беспомощно протягивая ко мне руку.
Сергей стоял с видом скорбящего на похоронах. «Брат, давай поговорим спокойно».
В моей голове что-то щелкнуло. Спокойно. Он говорит «спокойно», когда только что обсуждал с моей женой, как «я это не переживу».
«Обсудить что? — Мой голос прозвучал чужим, плоским. — Детали? Как долго это длится? Где вы встречались? В моей постели, Сергей? Или в твоей новенькой квартире, которую я помогал тебе выбирать?»
«Максим, нет, все не так!» — Маша бросилась ко мне, но я отшатнулся, как от огня. Ее прикосновение казалось мне сейчас ядовитым.
«Как тогда? — крикнул я, наконец выпуская пар. — Я все слышал! "Пытка". "Должна сказать". Что, Маша? Что ты должна сказать мне? Что полюбила моего брата?»
Сергей тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. «Макс, ты не понял. Мы не…»
«Молчи! — рявкнул я в его сторону. — Ты. Мой брат. Клятвы, данные у алтаря, которые ты был свидетелем, ничего для тебя не значили? Или тебе просто было завидно? Всегда было завидно?»
Я увидел, как Маша заплакала. Но эти слезы были для меня теперь театром. Обманом.
«Я забираю Лизу, — сказал я, цепляясь за единственную мысль, которая казалась якорной. — И я вышвырну вас обоих из моей жизни. Навсегда».
Я повернулся, чтобы идти в детскую, но голос Маши, полный отчаяния, остановил меня: «Максим, подожди! Я беременна!»
Мир завертелся. Я медленно обернулся.
«Что?»
«Я беременна, — повторила она, всхлипывая. — Три месяца».
Это был второй удар ниже пояса. Значит, пока я был счастлив, думая, что мы снова наладили отношения, она… Она вынашивала ребенка, возможно, даже не моего.
«Поздравляю, — прошипел я, глядя на них обоих. — Прекрасная новость для молодых родителей. Надеюсь, у вас хватит на двоих детей. Потому что Лизу вы не получите».
Я выбежал из дома, не взяв даже куртку. Дождь обрушился на меня, но я его почти не чувствовал. Во мне бушевал пожар. Горел мой мир, мои воспоминания, моя вера. И виновниками были два самых близких человека.
Глава 2: Пепел и письма
Прошла неделя. Я жил в ужасном отеле в промзоне, взял отпуск на работе. Лиза была со мной, напуганная, постоянно спрашивающая про маму. Я говорил, что мама заболела. Самая дешевая ложь.
Маша звонила сто раз в день. Я сбрасывал. Она писала сообщения. Длинные, путаные, полные слов о любви и просьб дать объяснить. Я удалял, не читая. Сергей пытался позвонить один раз. После моего ледяного «что тебе нужно?» он сдался.
Мой адвокат, сухой и практичный человек по фамилии Крылов, выслушал меня без эмоций.
— Измена — это аргумент в суде, но не решающий. Ребенок, беременность… Это усложняет раздел и вопрос об опеке. Нужны доказательства. Факты.
— Я слышал их! — сквозь зубы проговорил я.
— Слышал, как она говорит о беременности и пытке. Прямых признаний в измене не было. Брат мог быть просто доверенным лицом.
Его слова засели у меня в мозгу. «Доверенное лицо». Да, он всегда им был. Для нас обоих. Кому же еще она могла бы пожаловаться на меня? Мысль была как игла: а на что ей жаловаться? Я был хорошим мужем. Обеспечивал. Помогал. Любил.
Однажды вечером, уложив Лизу, я не выдержал. Я открыл блокнот, где хранил пароли от общего облачного хранилища. Мы с Машей вели там семейный фотоальбом. Я хотел больнее. Хотел найти их фото, переписку, что угодно, что мог бы швырнуть адвокату и в их лживые лица.
Фото не нашел. Зато нашел папку «Документы». В ней был файл с названием «М. Для Макса». Дата создания — день после моего ухода.
Рука дрожала. Я открыл его.
«Максим, ты не читаешь мои сообщения, и я понимаю. Но я должна это написать. Ты все понял ужасно неправильно. Я не изменяла тебе с Сергеем. Никогда. То, что ты слышал… это было не про измену. Я беременна. И врачи поставили диагноз. Очень плохой. Рак, Макс. Агрессивный. Обнаружили как раз на фоне беременности. Теперь мне нужно выбирать: лечиться, что убьет нашего ребенка и, возможно, лишит меня шанса иметь детей в будущем… или вынашивать, отложив лечение, и тогда шансы для меня катастрофически падают. Вот о чем я говорила с Сергеем. О «пытке» выбора. О том, как сказать тебе. Как не сломать тебя этой новостью. Мы боялись за тебя. Ты так все близко принимаешь… Сергей просто помогал мне найти слова. Он был на моей стороне, чтобы я рассказала тебе все сразу. Прости, что вышло так. Я люблю тебя. Только тебя. И я так боюсь. Твоя Маша».
Я перечитал текст раз, другой, третий. Буквы плыли перед глазами. Не измена. Рак. Ребенок. Выбор между жизнью жены и жизнью нашего ребенка.
Ко мне вернулся звук дождя за окном, скрип кровати Лизы в соседней комнате, стук собственного сердца. А потом накатила волна такого всепоглощающего, животного стыда и ужаса, что я согнулся пополам, зажимая рот кулаком, чтобы не закричать.
Боже мой. Что я наделал?
Глава 3: Исповедь
Я ворвался в наш дом как ураган, в два часа ночи. Маша сидела на кухне, в темноте, перед чашкой холодного чая. Она вздрогнула, увидев меня. На ее лице были следы бессонных ночей и слез.
«Ты прочитал», — тихо сказала она. Не вопрос. Констатация.
Я не мог вымолвить ни слова. Я просто упал перед ее стулом на колени, обхватил ее ноги и прижался головой к ее коленям. Тело сотрясали беззвучные рыдания. Все, что я хотел сказать — «прости», «я чудовище», «как я мог» — застряло в горле комом.
Она молча положила руку мне на голову. Это прикосновение, которое неделю назад я ненавидел, теперь было единственным спасательным кругом.
«Встань, Макс, — ее голос был безжизненным. — Давай поговорим как взрослые. Время истекает».
Мы сидели за кухонным столом. Она рассказала все. Про головокружения, которые списывала на беременность. Про анализы. Про вердикт онкологов. Про то, как она металась, не зная, как сказать мне, боясь увидеть в моих глазах тот самый ужас, который и привел к нашей разлуке. Как позвонила Сергею, потому что ему она могла выплакаться, не опасаясь сломать.
«Я просила его не говорить тебе, что я сама все расскажу, — говорила Маша, глядя в стену. — Он уговаривал меня не тянуть. А я… я просто собиралась с духом. И ты пришел».
«Маша… я…»
«Ты осудил меня, не дав слова, Максим, — в ее голосе впервые прорвалась боль, острая, как нож. — Ты сразу поверил в самое худшее. В самое низкое. В нас. Неужели то, что было между нами, того стоило? Неужели ты так мало во мне верил?»
У меня не было ответа. Только стыд.
«А где Сергей?» — спросил я, наконец.
«Уехал в командировку. Сказал, что ты все равно не поверишь его словам сейчас. Что нужно время».
Мы молчали. Потом я взял ее руку в свою.
— Что говорят врачи? Какие варианты?
— Варианты? — она горько усмехнулась. — Или срочно начинаем химиотерапию и облучение. Ребенка мы теряем. И, скорее всего, возможность иметь детей в будущем. Шансы для меня… хорошие, но не стопроцентные. Или вынашиваем до минимально возможного срока, чтобы спасти ребенка, но тогда мой шанс падает катастрофически. Это не выбор, Макс. Это выбор между твоей будущей жизнью без меня и жизнью с ребенком, но, возможно, без матери.
Я сжал ее пальцы.
— Нет. Это выбор между тобой и призраком. Мы боремся за тебя. Только за тебя.
— А наш сын? — шепотом спросила она, и по ее щеке скатилась слеза. — Мы хотели сына, помнишь?
— Я хочу тебя, — сказал я твердо, и впервые за неделю почувствовал, что стою на земле, а не в аду собственных иллюзий. — Я выбираю тебя, Маша. Всегда. Прости меня.
Глава 4: Война на два фронта
Началась война. Война с болезнью и война с последствиями моего предательства. Потому что это был мой поступок, а не ее. Я предал наше доверие, нашу историю, свою любовь, поддавшись первому, самому грязному подозрению.
Сергей вернулся. Наша встреча в кафе была мучительной.
— Я должен был настоять, — хмуро сказал он, крутя стакан с водой. — Должен был заставить ее позвонить тебе сразу при мне. Но я видел, как она боялась твоей реакции. Ты всегда был… хрупким внутри, Макс. Не снаружи, а внутри. И она тебя берегла. Даже от этого.
— Ты должен был сказать мне, — ответил я, но без злобы. Пустота внутри была заполнена только раскаянием. — Но я должен был спросить. Я виноват больше.
Мы помолчали.
— Как она?
— Плохо. Началась химия. Ребенка… мы потеряли.
Сергей закрыл глаза и кивнул.
— А что с тобой? Как Лиза?
— Лиза с моими родителями. Я все время в больнице. С Машей.
Он протянул мне через стол конверт.
— Это деньги. На лечение. На все, что нужно. Не спорь.
Я взял. Спорить и правда не было сил.
Химиотерапия ломала Машу. Она теряла волосы, ее тошнило, она была слаба и прозрачна, как фарфор. Но в ее глазах, когда она смотрела на меня, появилась та самая, прежняя искорка. Исчезла та пропасть недоверия, которую я сам выкопал. Я был с ней. Каждую минуту. Читал ей, смотрел старые комедии, молча держал за руку, когда ей было больно.
Однажды ночью, в палате, она проснулась от озноба. Я укрыл ее вторым одеялом, сел рядом.
— Знаешь, что самое страшное было? — прошептала она в темноте.
— Что, милая?
— Не болезнь. Даже не этот выбор. А то, что в самый страшный момент моей жизни ты отвернулся. Ты поверил, что я способна на такое. Это было больнее, чем диагноз.
Я прижал ее руку к своему лбу, чувствуя, как снова наворачиваются слезы.
— Я никогда этого не забуду и не прощу себе. Но я буду всю жизнь стараться это заслужить. Твое прощение. Я буду бороться за тебя, как ты теперь борешься.
Глава 5: Неожиданный поворот и жизнь после
Борьба длилась полтора года. Две тяжелейшие операции, курсы химии и облучения. Периоды отчаяния и проблески надежды. Я стал другим человеком. Терпеливым. Внимательным. Настоящим.
Маша выкарабкалась. Ремиссия. Врачи разводили руками, называли это чудом.
Мы вернулись в наш дом. Все было то же, но мы — другие. Шрамы остались, и не только на ее теле. Иногда ночью она вдруг плакала, вспоминая потерянного сына. Иногда я просыпался в холодном поту от кошмаров, где она уходит от меня с Сергеем. Мы научились говорить об этом. «Мне страшно, мне больно, помоги мне». Это было наше новое правило.
И вот, в одну из спокойных суббот, когда мы с Машей пытались оживить наш заросший сад, раздался звонок в дверь. На пороге стоял мужчина в строгом костюме и с дипломатом.
— Максим Петрович?
— Я.
— Мне нужно поговорить с вами и с Марией Сергеевной. По личному вопросу.
Мы пригласили его в гостиную. Он представился юристом из агентства по усыновлению. Выложил папку на стол.
— Год назад от онкологического заболевания скончалась ваша знакомая, Елена Соколова. Она была одинока. В своем завещании она указала вас, Мария Сергеевна, и вас, Максим Петрович, единственными потенциальными усыновителями ее сына, Артема. На момент смерти ей было 26, ребенку — 1 год и 3 месяца.
Мы остолбенели. Лена Соколова… Маша бессвязно объяснила: девушка, с которой они лежали в одной палате в онкологии. Молодая, одинокая, брошенная парнем, когда узнала о болезни и беременности. Маша, сама едва держась, поддерживала ее, как могла. Дружили. Лена знала нашу историю. Всю.
— Почему… почему мы? — еле выговорила Маша.
— В заявлении она написала, что вы — единственные по-настоящему хорошие и сильные люди, которых она знала. Что вы прошли через ад и остались вместе. Что вы поймете ее сына и дадите ему семью, которую она дать не сможет.
Юрист показал фото. Кудрявый кареглазый мальчик, смотрящий в камеру с серьезным взглядом.
— Он сейчас в хорошем временном центре. Процедура усыновления уже начата по воле покойной. Вам нужно только дать согласие и пройти формальности.
Мы с Машей смотрели друг на друга. В ее глазах я увидел тот же водоворот эмоций, что бушевал во мне: шок, боль за Лену, страх, ответственность… и какую-то странную, зарождающуюся надежду.
Судьба, которую я чуть не разрубил топором своего недоверия, делала немыслимый виток. Она не просто давала нам второй шанс. Она вручала нам жизнь. Ребенка, который тоже потерял все, но чье появление на свет было оплачено той же монетой отчаяния и мужества, что и наша потеря.
— Макс? — тихо спросила Маша.
Я взял ее руку. Нашу, исцарапанную жизнью, но все еще крепкую связь.
— Мы справимся, — сказал я. Не про ребенка. Про все. Про прошлое, которое мы пережили. Про настоящее, которое мы выстрадали. И про будущее, которое теперь было в наших руках — моих, Маши, Лизы и этого серьезного кареглазого мальчика на фотографии.
Это была не та жизнь, о которой мы мечтали. Она была сложнее, страшнее, с шрамами и призраками. Но она была нашей. И мы больше никогда не позволим лжи и страху разбить ее. Потому что мы знали цену и стекла, и трещин в нем. И знали, как их залатать, даже если навсегда останется след.