А ведь утро начиналось так, как она любила: с тишины, нарушаемой только деловитым жужжанием шмеля в кустах жимолости. Солнце еще не пекло, а лишь ласково гладило макушки яблонь. Женщина вышла на крыльцо, поправила косынку и с удовольствием вдохнула густой воздух, пахнущий укропом и землей.
Это было её царство. Каждые выходные, а с выходом на пенсию и вовсе все лето, она проводила здесь, в СНТ «Рассвет». Глядя на идеально ровные грядки и на аккуратно выкрашенный в небесно-голубой цвет домик, трудно было поверить, что еще три года назад здесь царило запустение.
После смерти мужа дача чуть не ушла с молотка. Сил не было, забор повалился. Валентина тогда собрала семейный совет.
— Игорек, — обратилась она к сыну, — надо бы крышу подлатать. И баня совсем прохудилась. Поможешь?
Сын тогда лишь скривился, не отрываясь от телефона:
— Мам, ну какая дача? Двадцать первый век на дворе. Овощи в супермаркете копейки стоят, а бензина я сожгу больше, пока доеду. Продай ты этот участок, только спину рвешь.
Невестка, Марина, тогда поддакнула, брезгливо оглядывая старые занавески в квартире свекрови:
— Валентина Петровна, правда, кому нужна эта грязь? Мы с Игорем если отдыхать поедем, то в отель, где «все включено», а не комаров кормить.
Валентина промолчала. Продавать память о муже рука не поднялась. И она начала восстанавливать всё сама. Потихоньку, с каждой пенсии откладывая копеечку, даже с «гробовых» пришлось взять. Наняла бригаду — поставили новый забор. Потом перекрыли крышу. А в прошлом году Валентина Петровна совершила настоящий подвиг: поставила новую баню-бочку, пахнущую кедром.
Теперь участок был как с картинки. Соседка Люба часто говорила: «Прямо усадьба, а не шесть соток!».
Идиллию разрушил звонок. На экране высветилось «Сынок».
— Привет, мам! Мы тут с ребятами подумали... В городе духота. Приедем к тебе на шашлыки? Человек пять нас будет. С ночевкой.
Валентина Петровна растерялась. Три года нос не казали, на день рождения только открытку в мессенджере слали, а тут — здрасьте.
— Игорек, так у меня спать негде такой толпе.
— Ой, мам, да брось! Мы неприхотливые. Ты главное баньку растопи. Марина все уши прожужжала, как хочет на природу. Жди!
Он отключился. Сердце кольнула тревога, но материнский инстинкт сработал быстрее обиды. Сын едет! Она отложила секатор и поспешила на кухню. Поставила тесто на пироги, достала хрустящие огурцы. Хотелось встретить по-людски. Может, одумались? Может, потянуло к родным корням?
Они приехали к обеду. Громкая, бухающая басами музыка заставила дребезжать стекла в веранде. К воротам подкатили два внушительных внедорожника.
Из машин высыпала шумная компания. Игорь, Марина и еще две пары незнакомых молодых людей.
— О, воздух свободы! — заорал бородатый парень, выгружая ящики с пивом.
Игорь чмокнул мать в щеку на ходу:
— Привет, мам. Замок на воротах заедает. Надо бы смазать.
— Так некому смазать-то, сынок, — тихо заметила Валентина, но её никто не услышал.
Компания, не разуваясь, ввалилась в дом. Валентина Петровна только ахнула, глядя, как гости в грязных кроссовках оставляют жирные следы на её свежевымытом половике.
— Ребята, вы бы разулись...
— Да ладно, мы на минутку! Ой, а где зеркало? В этой каморке темно, как в подвале, — фыркнула Марина.
Гости вытаскивали на веранду пакеты с углем и горы мяса. На стол, где уже стояли пироги, плюхнулась огромная колонка.
— Мам, мы на улице будем, в беседке, — скомандовал Игорь. — Переноси все туда. И рюмки достань.
Валентина молча взяла блюдо с пирогами. Никто не предложил помощь. Они вели себя так, словно приехали в арендованный коттедж, где в стоимость включена прислуга.
На улице бородатый друг Игоря, Стас, решил установить мангал. Недолго думая, он водрузил его прямо вплотную к кустам сортовой смородины.
— Не ставьте здесь! — взмолилась Валентина. — Жар пойдет, кусты погорят. Вон же специальная площадка!
— Да ладно, мать, не кипишуй! Ничего твоим веникам не будет.
Вся толпа ринулась смотреть баню, кидая сумки на деревянные лавки. Валентина вернулась в дом резать салаты. Руки дрожали. «Ничего, — уговаривала она себя. — Потерпи, Валя. Сын все-таки».
Прошло три часа. Веселье было в разгаре. Пироги съели, не похвалив. Захмелевший Стас, проигнорировав туалет, побрел за сарай — прямиком через грядку с чесноком, приминая сочные перья тяжелыми ботинками.
Валентина застыла, глядя на сломанные стебли. Но настоящий удар был впереди.
Девицы решили потанцевать на газоне.
— Ой, цветочки! Марин, сфоткай меня в кустах! — взвизгнула одна из них и, не глядя, шагнула в центр клумбы с гортензиями.
Хрустнула ветка. Девица плюхнулась задом прямо на белоснежную шапку цветка, позируя для фото.
— Что вы делаете?! — крик Валентины Петровны сорвался на визг. — Вы что, не видите? Это же живое! Я три года её выхаживала!
Марина недовольно поморщилась:
— Ну сломалась веточка, подумаешь. Новая вырастет. Вы нам весь кайф ломаете своим ворчанием.
— Мам, успокойся, — подошел Игорь, держа в руке шампур. Глаза у него были мутные. — Чего ты завелась из-за ерунды? Мы отдыхаем, имеем право. Я, между прочим, всю неделю пахал.
— Отдыхаете? — тихо спросила Валентина. — На моем труде отдыхаете? Вытоптали всё, нагадили...
— Да кому нужна твоя трава! — взорвался Игорь. — Вечно ты со своим огородом носишься. Нормальные люди газон сеют, а у тебя плантация.
И тут Валентина вспомнила всё. И прохудившуюся крышу, и их слова про «отель все включено».
— Дети годами не ездили, говорили: «нам это не надо». А когда мать привела участок в порядок, построила баню на последние деньги, приехали на всё готовое и вытоптали грядки? Так получается?
— Ой, философия пошла, — закатила глаза Марина. — Игорь, скажи ей.
Игорь шагнул к матери:
— Мам, не позорь меня. Иди в дом. Мы сами тут разберемся. И баню освободи.
Внутри у Валентины Петровны что-то щелкнуло. Страх исчез, уступив место холодной ярости. Она выпрямилась и вдруг показалась всем огромной.
— Значит так. Баню я закрываю. Мангал тушите. И чтобы через десять минут духу вашего здесь не было.
Повисла тишина.
— Ты чего, мам? — растерялся Игорь. — Перегрелась? Мы же выпили.
— Вызывайте такси. Машины завтра заберете. Или пусть за руль садится тот, кто не пил. Мне все равно.
— Ты нас выгоняешь? С собственной дачи? — взвизгнула Марина. — Игорь, это и твой дом тоже! Ты наследник!
— Ошибаешься, милочка. Дача на мне. Дарственной нет, завещания — тоже. Я хозяйка. А вы — гости. Причем незваные и хамоватые.
— Да пошла ты со своими грядками! — сплюнул Стас. — Ребят, валим. Бабка не в адеквате.
Игорь смотрел на мать и видел в её глазах такую решимость, что хмель начал выветриваться. Он понял: не шутит. Вызовет полицию — позора не оберешься.
Сборы были злыми. Марина демонстративно вылила остатки сока на крыльцо.
— Мусор заберите, — бросила Валентина вслед. — Я за вами ваши объедки вывозить не нанималась.
Игорь швырнул пакет в багажник. За руль села одна из девушек, которая весь вечер пила только сок — хоть тут ума хватило. Сын напоследок бросил:
— Ну и сиди тут одна, как сыч. Больше мы сюда ни ногой.
— Вот и славно. Приезжайте, когда людьми станете. А потребителей мне тут не надо.
Моторы взревели, и машины скрылись за поворотом, подняв столб пыли.
Наступила тишина. Валентина Петровна долго убирала участок: собирала стаканчики, мыла крыльцо, подвязывала сломанную гортензию. Когда солнце начало клониться к закату, в калитку постучала соседка Люба.
— Петровна, ты живая? Я слышала, шум был, а потом как отрезало. Уехали твои?
— Уехали, Люба. Выгнала я их.
— Родного сына? Ох, грех-то какой... Или довели?
— Довели. Они не ко мне приехали. Они приехали как саранча. Думали, мать всё стерпит. А мать — она тоже человек. У меня тут душа вложена, а они по душе — сапогами.
Валентина выпрямилась. Глаза её были сухими и спокойными.
— Заходи, Люба. Чайник поставлю. Пироги остались. Посидим по-человечески.
Две женщины сидели на веранде и пили чай. Дача снова принадлежала своей хозяйке. И впервые за много лет Валентина Петровна поняла: одиночество — это не когда ты один. Одиночество — это когда тебя окружают люди, которым на тебя наплевать. А сейчас она не была одинока. Она была дома.
Я не сторож, я хозяйка: как мать выгнала сына с компанией, решившей, что её дача — это бесплатная турбаза
Валентина Петровна и подумать не могла, что её любимая дача, её место силы, сегодня станет полем боя с родным сыном.
А ведь утро начиналось так, как она любила: с тишины, нарушаемой только деловитым жужжанием шмеля в кустах жимолости. Солнце еще не пекло, а лишь ласково гладило макушки яблонь. Женщина вышла на крыльцо, поправила косынку и с удовольствием вдохнула густой воздух, пахнущий укропом и землей.
Это было её царство. Каждые выходные, а с выходом на пенсию и вовсе все лето, она проводила здесь, в СНТ «Рассвет». Глядя на идеально ровные грядки и на аккуратно выкрашенный в небесно-голубой цвет домик, трудно было поверить, что еще три года назад здесь царило запустение.
После смерти мужа дача чуть не ушла с молотка. Сил не было, забор повалился. Валентина тогда собрала семейный совет.
— Игорек, — обратилась она к сыну, — надо бы крышу подлатать. И баня совсем прохудилась. Поможешь?
Сын тогда лишь скривился, не отрываясь от телефона:
— Мам, ну какая дача? Двадцать первый век на дворе. Овощи в супермаркете копейки стоят, а бензина я сожгу больше, пока доеду. Продай ты этот участок, только спину рвешь.
Невестка, Марина, тогда поддакнула, брезгливо оглядывая старые занавески в квартире свекрови:
— Валентина Петровна, правда, кому нужна эта грязь? Мы с Игорем если отдыхать поедем, то в отель, где «все включено», а не комаров кормить.
Валентина промолчала. Продавать память о муже рука не поднялась. И она начала восстанавливать всё сама. Потихоньку, с каждой пенсии откладывая копеечку, даже с «гробовых» пришлось взять. Наняла бригаду — поставили новый забор. Потом перекрыли крышу. А в прошлом году Валентина Петровна совершила настоящий подвиг: поставила новую баню-бочку, пахнущую кедром.
Теперь участок был как с картинки. Соседка Люба часто говорила: «Прямо усадьба, а не шесть соток!».
Идиллию разрушил звонок. На экране высветилось «Сынок».
— Привет, мам! Мы тут с ребятами подумали... В городе духота. Приедем к тебе на шашлыки? Человек пять нас будет. С ночевкой.
Валентина Петровна растерялась. Три года нос не казали, на день рождения только открытку в мессенджере слали, а тут — здрасьте.
— Игорек, так у меня спать негде такой толпе.
— Ой, мам, да брось! Мы неприхотливые. Ты главное баньку растопи. Марина все уши прожужжала, как хочет на природу. Жди!
Он отключился. Сердце кольнула тревога, но материнский инстинкт сработал быстрее обиды. Сын едет! Она отложила секатор и поспешила на кухню. Поставила тесто на пироги, достала хрустящие огурцы. Хотелось встретить по-людски. Может, одумались? Может, потянуло к родным корням?
Они приехали к обеду. Громкая, бухающая басами музыка заставила дребезжать стекла в веранде. К воротам подкатили два внушительных внедорожника.
Из машин высыпала шумная компания. Игорь, Марина и еще две пары незнакомых молодых людей.
— О, воздух свободы! — заорал бородатый парень, выгружая ящики с пивом.
Игорь чмокнул мать в щеку на ходу:
— Привет, мам. Замок на воротах заедает. Надо бы смазать.
— Так некому смазать-то, сынок, — тихо заметила Валентина, но её никто не услышал.
Компания, не разуваясь, ввалилась в дом. Валентина Петровна только ахнула, глядя, как гости в грязных кроссовках оставляют жирные следы на её свежевымытом половике.
— Ребята, вы бы разулись...
— Да ладно, мы на минутку! Ой, а где зеркало? В этой каморке темно, как в подвале, — фыркнула Марина.
Гости вытаскивали на веранду пакеты с углем и горы мяса. На стол, где уже стояли пироги, плюхнулась огромная колонка.
— Мам, мы на улице будем, в беседке, — скомандовал Игорь. — Переноси все туда. И рюмки достань.
Валентина молча взяла блюдо с пирогами. Никто не предложил помощь. Они вели себя так, словно приехали в арендованный коттедж, где в стоимость включена прислуга.
На улице бородатый друг Игоря, Стас, решил установить мангал. Недолго думая, он водрузил его прямо вплотную к кустам сортовой смородины.
— Не ставьте здесь! — взмолилась Валентина. — Жар пойдет, кусты погорят. Вон же специальная площадка!
— Да ладно, мать, не кипишуй! Ничего твоим веникам не будет.
Вся толпа ринулась смотреть баню, кидая сумки на деревянные лавки. Валентина вернулась в дом резать салаты. Руки дрожали. «Ничего, — уговаривала она себя. — Потерпи, Валя. Сын все-таки».
Прошло три часа. Веселье было в разгаре. Пироги съели, не похвалив. Захмелевший Стас, проигнорировав туалет, побрел за сарай — прямиком через грядку с чесноком, приминая сочные перья тяжелыми ботинками.
Валентина застыла, глядя на сломанные стебли. Но настоящий удар был впереди.
Девицы решили потанцевать на газоне.
— Ой, цветочки! Марин, сфоткай меня в кустах! — взвизгнула одна из них и, не глядя, шагнула в центр клумбы с гортензиями.
Хрустнула ветка. Девица плюхнулась задом прямо на белоснежную шапку цветка, позируя для фото.
— Что вы делаете?! — крик Валентины Петровны сорвался на визг. — Вы что, не видите? Это же живое! Я три года её выхаживала!
Марина недовольно поморщилась:
— Ну сломалась веточка, подумаешь. Новая вырастет. Вы нам весь кайф ломаете своим ворчанием.
— Мам, успокойся, — подошел Игорь, держа в руке шампур. Глаза у него были мутные. — Чего ты завелась из-за ерунды? Мы отдыхаем, имеем право. Я, между прочим, всю неделю пахал.
— Отдыхаете? — тихо спросила Валентина. — На моем труде отдыхаете? Вытоптали всё, нагадили...
— Да кому нужна твоя трава! — взорвался Игорь. — Вечно ты со своим огородом носишься. Нормальные люди газон сеют, а у тебя плантация.
И тут Валентина вспомнила всё. И прохудившуюся крышу, и их слова про «отель все включено».
— Дети годами не ездили, говорили: «нам это не надо». А когда мать привела участок в порядок, построила баню на последние деньги, приехали на всё готовое и вытоптали грядки? Так получается?
— Ой, философия пошла, — закатила глаза Марина. — Игорь, скажи ей.
Игорь шагнул к матери:
— Мам, не позорь меня. Иди в дом. Мы сами тут разберемся. И баню освободи.
Внутри у Валентины Петровны что-то щелкнуло. Страх исчез, уступив место холодной ярости. Она выпрямилась и вдруг показалась всем огромной.
— Значит так. Баню я закрываю. Мангал тушите. И чтобы через десять минут духу вашего здесь не было.
Повисла тишина.
— Ты чего, мам? — растерялся Игорь. — Перегрелась? Мы же выпили.
— Вызывайте такси. Машины завтра заберете. Или пусть за руль садится тот, кто не пил. Мне все равно.
— Ты нас выгоняешь? С собственной дачи? — взвизгнула Марина. — Игорь, это и твой дом тоже! Ты наследник!
— Ошибаешься, милочка. Дача на мне. Дарственной нет, завещания — тоже. Я хозяйка. А вы — гости. Причем незваные и хамоватые.
— Да пошла ты со своими грядками! — сплюнул Стас. — Ребят, валим. Бабка не в адеквате.
Игорь смотрел на мать и видел в её глазах такую решимость, что хмель начал выветриваться. Он понял: не шутит. Вызовет полицию — позора не оберешься.
Сборы были злыми. Марина демонстративно вылила остатки сока на крыльцо.
— Мусор заберите, — бросила Валентина вслед. — Я за вами ваши объедки вывозить не нанималась.
Игорь швырнул пакет в багажник. За руль села одна из девушек, которая весь вечер пила только сок — хоть тут ума хватило. Сын напоследок бросил:
— Ну и сиди тут одна, как сыч. Больше мы сюда ни ногой.
— Вот и славно. Приезжайте, когда людьми станете. А потребителей мне тут не надо.
Моторы взревели, и машины скрылись за поворотом, подняв столб пыли.
Наступила тишина. Валентина Петровна долго убирала участок: собирала стаканчики, мыла крыльцо, подвязывала сломанную гортензию. Когда солнце начало клониться к закату, в калитку постучала соседка Люба.
— Петровна, ты живая? Я слышала, шум был, а потом как отрезало. Уехали твои?
— Уехали, Люба. Выгнала я их.
— Родного сына? Ох, грех-то какой... Или довели?
— Довели. Они не ко мне приехали. Они приехали как саранча. Думали, мать всё стерпит. А мать — она тоже человек. У меня тут душа вложена, а они по душе — сапогами.
Валентина выпрямилась. Глаза её были сухими и спокойными.
— Заходи, Люба. Чайник поставлю. Пироги остались. Посидим по-человечески.
Две женщины сидели на веранде и пили чай. Дача снова принадлежала своей хозяйке. И впервые за много лет Валентина Петровна поняла: одиночество — это не когда ты один. Одиночество — это когда тебя окружают люди, которым на тебя наплевать. А сейчас она не была одинока. Она была дома.