Клей тёк по моим пальцам, оставляя липкие дорожки на запястьях. Я пыталась разгладить упрямый пузырь на обоях, но он предательски выползал из-под шпателя, словно живой. «Ещё один, — устало подумала я, — и всё, срываю эту полосу». Но срывать было нельзя. Обои дорогие, итальянские, последний рулон. А денег на новые уже не было.
— Подай мне ту тряпку, Паш, клей вытереть, а то сейчас пузыри пойдут, — я махнула рукой в сторону старого табурета, застеленного газетами.
Сын, вихрастый пятнадцатилетний подросток, молча протянул мне влажную ветошь. На его лице читалась та же усталость, что и у меня. Мы возились с этими обоями уже третьи выходные подряд. Спина гудела так, словно по ней проехал каток, а руки, пересушенные дешевым обойным клеем, напоминали наждачную бумагу. Но мысль о том, что мы делаем это для себя, придавала сил.
— Мам, ну скоро там? — Пашка шмыгнул носом. — У меня еще алгебра не сделана.
— Потерпи, родной. Последняя полоса за шкафом осталась. Зато смотри, какая красота получается! Не комната, а дворец.
Я окинула взглядом спальню. Дорогие виниловые обои цвета «шампань» с благородным золотистым тиснением действительно преобразили старую «хрущевку» до неузнаваемости. Мы с сыном выравнивали эти стены, шпаклевали каждую трещинку, меняли проводку. Каждая копейка, отложенная с моей скромной зарплаты бухгалтера, уходила сюда. Я отказалась от летнего отпуска. Не купила себе зимнее пальто, хотя старое протёрлось на локтях. Паша не поехал с классом в Санкт-Петербург — эти деньги ушли на ламинат.
В дверном проеме появилась Анна Сергеевна. Моя свекровь. Она была в своем неизменном выходном пальто и берете, хотя на улице стоял теплый май.
— Ну что, копуши? Всё возитесь? — она поджала губы, критически осматривая нашу работу. — Я вот в молодости всю квартиру за день клеила. А вы… Цвет какой-то маркий выбрали. Я же говорила, надо было брать в цветочек, веселее бы было. А это что? Как в больнице.
Я глубоко вздохнула, подавляя в себе раздражение. С тех пор как не стало моего мужа, Олега, отношения с его матерью стали, мягко говоря, натянутыми. Но полгода назад она сама пришла к нам в съемную «однушку» и завела тот самый разговор, который изменил всё.
«Лена, — сказала она тогда, промокая глаза платочком. — Я старею. Мне одной в трешке тяжело, да и ремонт там с советских времен не делался. Переезжайте ко мне. Сделаете ремонт под себя, будете жить как люди. Квартира все равно Пашке достанется, он же мой единственный внук. Зачем чужим людям деньги за аренду платить? Лучше в семейное гнездо вкладывать».
Я, наивная душа, расплакалась от благодарности. Мы с Пашкой так мечтали о своем угле. Скоро у сына будет своя комната. Он сможет позвать друзей, не стесняясь. Мы повесим его грамоты на стену. И вот, мы здесь. Анна Сергеевна выделила нам две комнаты, а себе оставила маленькую спальню. Правда, с условием: сначала ремонт везде, включая места общего пользования и ее комнату.
— Анна Сергеевна, это итальянские обои, моющиеся, — спокойно ответила я, разглаживая стык. — Очень практично и современно.
— Ну-ну, — хмыкнула свекровь. — Ладно, дизайнеры. Я в собес пошла, мне там насчет путевки в санаторий узнать надо, а потом к Людочке зайду, чайку попить. Вернусь поздно. Чтобы к моему приходу срач убрали! И ужин приготовьте, у меня желудок больной, мне магазинное нельзя.
Она хлопнула входной дверью, и в квартире воцарилась блаженная тишина.
— Мам, она когда-нибудь бывает довольна? — спросил Паша, слезая со стремянки.
— Она пожилой человек, сынок. У бабушки характер сложный, но она нам добра желает. Квартира-то нам останется. Давай, доделываем и отдыхать.
Мы закончили через час. Квартира сияла чистотой и новизной. За эти полгода мы поменяли практически всё: сантехнику, двери, окна. Я продала свою старенькую машину, чтобы купить новую мебель в гостиную и кухню. Я искренне верила, что вкладываю в будущее сына.
Вечером, когда мы с Пашей уже пили чай на обновленной кухне, я вдруг вспомнила, что Анна Сергеевна просила найти квитанции за свет за прошлый год — в собесе могли спросить. Я знала, что она хранит все документы в старом секретере в своей комнате. Свекровь еще не вернулась, и я решила поискать, чтобы сделать ей приятное.
Я вышла из квартиры, чтобы выбросить мусор после ремонта. Лифт не работал — как всегда. Я спускалась по лестнице с тяжелым пакетом, когда на площадке между этажами услышала знакомый голос свекрови. Она разговаривала со своей соседкой и «лучшей подругой» тетей Валей. Они стояли у окна, видимо, чтобы мы не услышали сверху, но акустика в подъезде была отличная, и каждое слово долетало до меня с пугающей чёткостью.
Я замерла за поворотом, прижавшись к стене с пакетом в руках.
— …Ой, Аня, ну какая же ты умница! — восхищенно шептала тетя Валя. — Как ты их ловко провела!
— А то! — голос свекрови звучал самодовольно и молодо, совсем не так, как когда она жаловалась нам на давление. — Я бы на свою пенсию такой ремонт в жизни не потянула. Ты видела, какую они ванну поставили? Акриловую! А плитку? Это же сказка! Ленка-дура все свои заначки вытрясла, даже машину продала.
— И что теперь? Неужели оставишь их? — спросила соседка.
— С ума сошла? — фыркнула Анна Сергеевна. — Зачем мне этот табор? Пашка уже лось здоровый, ест за троих, воды льет немеряно. А Ленка вечно со своими порядками лезет. Нет, Валюша. Ремонт закончен, считай. Остались мелочи. Сейчас они обои в коридоре доклеят на следующих выходных, и всё. Я уже риелтору звонила.
Пакет выскользнул из моих рук и глухо упал на ступеньку. Я прислонилась к холодной стене коридора. Той самой стене, которую мы выравнивали две недели, покрывая шпаклевкой каждую впадину. Под пальцами я чувствовала шершавую краску — ещё не отремонтированный подъезд. А в голове билась одна мысль: «Ленка-дура».
— Риелтору? Продавать будешь?
— Зачем продавать? Сдавать буду! — торжествующе заявила свекровь. — В такой квартире, с евроремонтом, да в центре… Я тысяч сорок смело просить могу, а то и пятьдесят. Представляешь, какая прибавка к пенсии? Буду как королева жить, в Кисловодск ездить каждый год. А этих… Найду повод. Скажу, что характерами не сошлись, или что Ленка меня со свету сживает. Она же молчунья, оправдываться не умеет. Выставлю и глазом не моргну.
— А внук? Жалко же…
— Да что внук? Вырастет — поймет. Ему полезно трудности узнать. А то привык на всем готовом. Квартира моя, я ее заработала, и я решаю, кто тут жить будет. Ленка баба здоровая, еще заработает. Я ей и так позволила полгода тут пожить бесплатно. Пусть спасибо скажет. Ладно, Валь, пойду я, а то они там, наверное, уже уши развесили. Скажу, что в собесе очередь была большая.
Послышался шорох, звон ключей. Я схватила пакет и бесшумно побежала вверх по лестнице. Ворвалась в квартиру, метнулась на кухню и села за стол. Схватила чашку. Руки дрожали так, что чай выплескивался на скатерть.
— Мам, ты чего? — Пашка поднял глаза от телефона. — Ты какая-то странная.
— Я… мусор выносила, — выдавила я. — Устала просто.
В этот момент вошла Анна Сергеевна. Она тяжело вздыхала, картинно держась за поясницу.
— Ох, уморилась я, деточки. В этом собесе душегубка, народу тьма… Еле ноги приволокла. Лена, чайку налей матери. И давай побыстрее, у меня сериал начинается.
Я смотрела на эту женщину и не узнавала её. Передо мной сидел не больной пожилой человек, а расчетливый, холодный хищник. Все её жалобы, все её «родственные чувства» были лишь спектаклем. Она использовала нас. Использовала меня, моего сына, мои деньги, мои силы. Она ждала, пока мы закончим клеить последние полосы, чтобы вышвырнуть нас на улицу и наживаться на нашем труде.
— Конечно, Анна Сергеевна, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри бушевал пожар. — Сейчас налью.
Я налила ей чай. Поставила вазочку с ее любимым печеньем. Мы поужинали, слушая ее рассказы о «хамах в очереди» и «дороговизне лекарств». Я кивала, поддакивала, а в голове уже зрел план. План не мести, нет. План восстановления справедливости.
Ночью я не сомкнула глаз. Я лежала и смотрела в идеально выровненный белый потолок. Я вспоминала, как выбирала люстру — хрустальную, с пультом управления, которую так хотела свекровь. Как я отказалась лечить зуб, чтобы хватило на этот светильник. Как искала именно тот оттенок ламината. Как Пашка сдирал старую штукатурку до кровавых мозолей.
Утром, когда сын ушел в школу, а свекровь, как обычно, собиралась «по делам» (на этот раз она действительно пошла в собес переоформлять какие-то льготы, о чем торжественно объявила за завтраком), я сказала, что взяла отгул на работе, чтобы отмыть квартиру после поклейки.
— Вот и умница, — одобрила она. — Помой всё хорошенько, особенно окна. И шторы повесь, которые я купила. Ну всё, я побежала. Буду часа через четыре.
Дверь захлопнулась. Я подошла к окну и убедилась, что она вышла из подъезда и скрылась за углом.
Затем я взяла телефон и набрала номер грузового такси.
— Да, машина нужна срочно. С грузчиками. Через полчаса.
Потом я позвонила на работу и взяла отгул за свой счет на три дня. И, наконец, позвонила классному руководителю Паши, попросив отпустить его с последних уроков по семейным обстоятельствам.
Когда Пашка прибежал домой, запыхавшийся и испуганный, я уже начала. В прихожей стояли коробки.
— Мам, что случилось? Мы переезжаем?
Я усадила его на диван и рассказала всё. Слово в слово. Про разговор на лестнице, про риелтора, про «Ленку-дуру» и про сорок тысяч аренды.
Сын слушал молча. Я видела, как меняется его лицо. Сначала недоверие, потом обида, и наконец — холодная, взрослая решимость. Он не стал плакать или кричать «не может быть!». Он слишком хорошо знал свою бабушку, просто раньше мы оба старались этого не замечать.
— Я понял, мам, — тихо сказал он. — Что делать?
— Собирать вещи, сынок. Только наши вещи.
Грузчики приехали быстро. Крепкие ребята работали споро. Мы выносили одежду, книги, компьютер сына. Но это было не всё.
— Ребята, — сказала я бригадиру, доставая из кошелька дополнительные купюры. — Мне нужно демонтировать бытовую технику. Всю, которую я укажу. И мебель разобрать.
Мы забрали всё, что я купила. Новый холодильник, стиральную машину, микроволновку, телевизор из гостиной (огромную плазму, которой так гордилась свекровь перед соседками). Мы разобрали и вынесли кухонный гарнитур — я покупала его в кредит, который до сих пор платила. Мы сняли люстры. Я выкрутила даже лампочки, которые покупала сама.
Квартира стремительно пустела, превращаясь из уютного гнездышка в странное, полуразрушенное пространство. Но оставалось самое главное. Ремонт.
Я вошла в комнату свекрови. Посмотрела на эти нежно-лиловые стены. Замерла. «А может, она передумает? Может, мне послышалось?» — пронеслось в голове. Но потом я вспомнила её слова: «Ленка-дура». И мои пальцы сами потянулись к краю обоев.
— Мам, ты уверена? — спросил Паша, стоя в дверях. В руках у него был шпатель.
— Абсолютно, — ответила я.
Я подошла к стене, подцепила край дорогих обоев и резко потянула вниз. Полотно с треском отошло от стены, обнажая серый бетон. Это был самый приятный звук, который я слышала за последние годы.
Паша молча взял второй шпатель и встал у противоположной стены. Он работал методично, полоса за полосой. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты губы. Он не плакал. Он просто сдирал обои — те самые, которые мы выбирали вместе в магазине, споря об оттенках.
Мы работали быстро и безжалостно. Мы срывали обои во всех комнатах — в спальне, в гостиной, в коридоре. Те самые, которые клеили три недели, стирая руки в кровь. Виниловые, моющиеся, с шелкографией — они лежали на полу грудами цветного мусора.
Я сняла новый линолеум в коридоре, свернула его в рулон. Мы демонтировали плинтуса. Я не могла забрать шпаклевку и грунтовку, впитавшуюся в стены, но я могла забрать внешний вид.
Через три часа квартира выглядела так, словно здесь прошел ураган. Голые бетонные стены, свисающие провода вместо люстр, ободранный пол. Среди этого хаоса остался только старый диван свекрови, ее древний шкаф и секретер — то, что было здесь до нас.
— Мам, а подарки? — спросил Паша, кивнув на шкатулку, стоящую на секретере.
Я открыла её. Там лежали золотые серьги с рубинами, которые я дарила ей на шестидесятилетие, золотая цепочка (подарок на Новый год) и хороший смартфон, который мы купили ей, чтобы она могла звонить нам по видеосвязи.
— Забирай, — сказала я. — Это мои деньги. И они нам сейчас понадобятся.
Мы погрузили всё в машину. Я вызвала такси до ломбарда, а грузовик отправила на склад временного хранения — пока мы не найдем жилье.
Перед уходом я написала записку. Один листок, который положила на пустой, ободранный стол в кухне:
«Анна Сергеевна. Ремонт окончен. Квартира готова к сдаче. Желаем удачи с квартирантами и прибавкой к пенсии. Ваши Ленка-дура и внук».
Мы уехали за двадцать минут до её возвращения.
Я сдала всё золото и телефон в скупку. Вышла приличная сумма, которой хватило, чтобы снять хорошую квартиру в другом районе города, подальше от этого места, и оплатить риелтора.
Первые дни мы жили как на иголках, ожидая, что вот-вот раздастся звонок, крики, проклятия. Но я сменила сим-карту в тот же день. Паша тоже. Мы удалили домашний телефон из контактов и заблокировали номер свекрови и тети Вали везде, где только можно.
Но мир тесен, и слухи доходят быстро. Через неделю я встретила знакомую, которая жила в том же дворе.
— Лена! — округлила она глаза. — Ты жива? А то там такое творится! Анна Сергеевна всем рассказывает, что ты сошла с ума, разгромила квартиру в приступе белой горячки и сбежала с любовником, украв ребенка! Скорую ей вызывали два раза. Говорит, пришла домой, а там — как после бомбежки. Обои клочьями висят, розетки вырваны, даже унитаз забрали!
— Унитаз мы действительно забрали, — спокойно ответила я. — Новый, который я купила. Он в коробке стоял, еще не установленный.
— Она в полицию заявление писала! — продолжала знакомая. — Но там ей сказали, что это гражданско-правовые отношения. Чеки-то на все вещи у тебя были?
— Конечно, — кивнула я. — И на мебель, и на технику. Всё на мою карту куплено.
— Ну вот. А квартиру она теперь сдать не может. Денег на новый ремонт у нее нет, она же всем хвасталась, что ты ей дворец отгрохала. Теперь живет в бетоне, злая как собака. Ищет вас по всему городу.
Мы начали новую жизнь. Было трудно. Снова съемное жилье, снова экономия. Но было такое чувство легкости и свободы, которого я не испытывала уже давно. Мы с Пашкой стали еще ближе. Он повзрослел за тот день, стал серьезнее, ответственнее.
Прошел месяц. Свекровь не унималась. Поскольку телефоны наши были недоступны, а адрес неизвестен, она нашла единственную лазейку — социальные сети.
Однажды вечером Паша показал мне экран своего планшета. Он сидел в «Одноклассниках».
— Смотри, мам. Опять пишет.
Я заглянула через его плечо. Сообщение от пользователя «Анна Сергеевна» пестрело восклицательными знаками и смайликами со слезами.
«Пашенька! Внучек мой любимый! Как же так? Куда же вы пропали? Мать твоя бессовестная меня обокрала, бросила старую бабушку в развалинах! У меня сердце разрывается! Я же для вас старалась! Вернитесь, я всё прощу! Мне кушать нечего, давление скачет! Скажи, где вы живете, я приеду, пирожков привезу!»
Паша хмыкнул, его пальцы быстро забегали по клавиатуре.
— Что ты пишешь? — спросила я.
— Правду.
Он нажал «Отправить». Я прочитала его ответ:
«Здравствуй, бабушка. Мама ничего не украла, она забрала свое. Мы слышали твой разговор с тетей Валей про аренду и про то, как ты нас выгонишь. Не надо приезжать. И пирожков не надо. Живи как королева, ты же этого хотела. А мы сами справимся».
После этого он нажал кнопку «Заблокировать пользователя» и отложил планшет.
— Чай будем пить? — спросил он буднично, как будто ничего не произошло.
— Будем, — улыбнулась я, обнимая его за плечи. — С малиновым вареньем.
Мы сидели на нашей новой, пусть и чужой кухне, пили чай и строили планы на лето. Мы больше не были жертвами. Мы были семьей, которую невозможно разрушить ни подлостью, ни жадностью.
Через полгода я увидела её в магазине. Она постарела, ссутулилась, волосы стали совсем седыми. Наши взгляды встретились. Я не отвела глаза. Не улыбнулась. Просто кивнула — как здороваются со знакомыми. И прошла мимо. За моей спиной Паша нёс пакеты с продуктами в нашу новую квартиру. Не большую. Не с евроремонтом. Но свою.
А обои… Обои мы поклеим. Когда купим собственное жильё. И никто, слышите, никто больше не посмеет нас оттуда выгнать.
Спасибо за прочтение 👍