Представьте себе ночь с пятницы на субботу. Двенадцатое апреля тысяча девятьсот девятнадцатого года. Москва, депо Москва-Сортировочная. В стране, мягко говоря, неразбериха. Гражданская война в разгаре, голод, разруха, техника на ладан дышит. Обычный рабочий человек после смены мечтает только об одном — добраться до койки и, если повезет, найти кусок хлеба. Но пятнадцать человек не уходят домой. Они остаются в холодном цеху. Бесплатно. Без приказа сверху. И за одну ночь ремонтируют три паровоза, которые до этого считались мертвым грузом.
Вот с этого, собственно, все и началось. Без пафосных речей и красных знамен, просто на характере и на совести. Это уже потом, задним числом, историки и идеологи, вроде нас с коллегами, навесят на это событие ярлыки, распишут по учебникам и превратят в гранитный монумент. А тогда это была чистая, почти животная потребность выжить и помочь выжить другим. Стране нужны были эти чертовы паровозы, чтобы возить хлеб и солдат, и мужики это понимали лучше любых комиссаров.
Я часто думаю об этом феномене, когда слышу современные споры о советском наследии. Субботник — это, пожалуй, самый яркий пример того, как искренний, живой порыв может быть сначала возведен в культ, а потом заорганизован до состояния полной бессмысленности. Но давайте по порядку, без истерик и ностальгических соплей, разберемся, что это было на самом деле и зачем миллионы людей жертвовали своим выходным.
Изначально, в том самом девятнадцатом году, мотивация была предельно проста и, я бы сказал, сурова.
Это была экстренная реанимация умирающего государства. Когда у тебя рушится дом, ты не спрашиваешь, сколько тебе заплатят за то, что ты подставишь плечо под балку. Ты просто держишь, пока не придет помощь. Большевики, надо отдать им должное, моментально уловили этот нерв. Ленин, человек с нюхом на политические возможности просто феноменальным, тут же пишет свою знаменитую статью «Великий почин». Он называет это «ростками коммунизма». Заметьте, не просто помощью в ремонте, а именно сменой сознания. Труд ради общего блага без оглядки на кошелек.
И уже через год, первого мая тысяча девятьсот двадцатого, мы видим совсем другую картину.
Первый всероссийский субботник. Сотни тысяч людей. И, конечно, канонический образ Ильича с бревном в Кремле. Сколько шуток, сколько анекдотов ходило потом про это бревно. Если собрать всех, кто по их собственным рассказам помогал Ленину нести то бревно, набралась бы дивизия. Но смех смехом, а символ был создан мощнейший. Личный пример вождя, демонстрация того, что перед «общим делом» все равны — и рабочий от станка, и глава правительства. Это работало. В те годы люди действительно верили, что строят новый мир, и субботник был чем-то вроде причастия к этому строительству.
Однако, как историк, я не могу не заметить одну неприятную закономерность.
Любая живая инициатива, попадая в жернова государственной машины, начинает терять душу. В тридцатые годы, когда страна встала на рельсы индустриализации, субботники начали менять окрас. Энтузиазм еще был, безусловно, но к нему все чаще примешивался административный ресурс. Государству понравилось получать бесплатную рабочую силу. Это удобно. Надо убрать улицы? Субботник. Надо достроить цех? Субботник. Надо посадить парк? Ну вы поняли. То, что начиналось как подвиг пятнадцати рабочих депо, превратилось в графу в отчетности партийных ячеек.
Идеологическая машина работала на полных оборотах. Плакаты, лозунги, соцсоревнования. Создавался образ «нового человека», для которого общественное всегда выше личного. И ведь многие в это искренне верили. Не надо думать, что все советские люди ходили на субботники из-под палки, с фигой в кармане. Нет. Было чувство коллективизма, которое нам сейчас сложно понять. Ощущение, что ты — часть огромного механизма, делающего что-то важное. Мы убирали дворы, красили заборы, сажали деревья не для «дяди», а для себя, для своих детей. В этом была своя, особая романтика, которую, к сожалению, со временем начали вытеснять формализм и обязаловка.
К брежневским временам, которые я уже застал лично, ситуация стала, скажем прямо, двоякой.
С одной стороны, термин «добровольно-принудительно» родился не на пустом месте. Попробуй не приди — на тебя косо посмотрят в парткоме, могут лишить премии или очереди на путевку. Это раздражало. Люди — существа неглупые, они прекрасно видели, когда их используют, чтобы закрыть дыры в бесхозяйственности коммунальных служб. Почему я, инженер или врач, должен в свой законный выходной махать метлой, выполняя работу дворника, который в это время, возможно, уже «заливает глаза»? Эти вопросы задавали на кухнях, тихо, с иронией, но задавали.
С другой стороны, и я не буду кривить душой, в этом был свой социальный кайф.
Мы выходили целыми коллективами. Это был повод пообщаться вне рабочих рамок, посмеяться, почувствовать локоть. Часто после официальной части, когда метлы и грабли были сложены, начиналась неофициальная — с бутербродами, чаем, а то и чем покрепче. Субботник превращался в ритуал, в своеобразный тимбилдинг, если говорить современным языком. Смысл «бескорыстного труда ради коммунизма» выветрился, осталась привычка и социальная функция. Мы смеялись над пафосными речами лекторов, но двор все-таки убирали. И, черт возьми, приятно было смотреть на чистую улицу, зная, что это сделали мы.
Но давайте будем честными до конца. К восьмидесятым годам система окончательно дискредитировала саму идею. Когда тебя заставляют изображать энтузиазм — это убивает любую мотивацию. Субботники стали символом той самой «показухи», которая разъедала поздний СССР. Сверху спускали разнарядки, снизу писали липовые отчеты о количестве вывезенного мусора. Великий почин превратился в великую имитацию. И когда Союз рухнул, многие вздохнули с облегчением, думая, что теперь-то их оставят в покое по выходным.
Однако, ирония истории в том, что субботники никуда не делись.
Они трансформировались. В новой России, да и в других постсоветских странах, мы до сих пор видим эти весенние дни благоустройства. Только теперь с них сбили идеологическую шелуху. Никто не говорит о строительстве коммунизма. Просто люди выходят убрать мусор, накопившийся за зиму. Кто-то — потому что начальник приказал (традиции живучи, да), а кто-то — потому что просто хочет жить в чистоте. Экологические акции, волонтерские движения — по сути, это внуки тех самых первых субботников, только уже на другой закваске.
Глядя назад, я вижу в истории субботников трагедию русской общественной жизни. У нас потрясающая способность к самоорганизации в критические моменты, к бескорыстному подвигу, к жертвенности. Но у государства есть не менее потрясающая способность брать этот чистый порыв, бюрократизировать его, зарегулировать и превратить в нудную повинность. Мы умеем совершать подвиги, но не умеем превращать их в эффективную систему без насилия над личностью.
Те пятнадцать мужиков в холодном депо в девятнадцатом году спасали страну. Их правнуки, выходящие сегодня с граблями в парк, спасают свою среду обитания. Между ними — столетие экспериментов, лжи, энтузиазма, принуждения и веры. И знаете, что самое удивительное? Несмотря на весь цинизм, который мы приобрели за эти годы, желание сделать что-то полезное просто так, не за деньги, в нас так и не убили. Возможно, это и есть тот самый «сухой остаток», который стоит сохранить.
А как вы относитесь к этой традиции? Считаете ли вы субботники пережитком прошлого и эксплуатацией, или все-таки в них есть здоровое зерно, которое нам нужно сегодня?
Спасибо, что дочитали до конца. Если этот текст заставил вас задуматься или вспомнить что-то из своего прошлого — поставьте лайк и подпишитесь. Жду ваших мнений в комментариях.