Странная штука — историческая память. Мы привыкли видеть в Третьем рейхе абсолютное, дистиллированное зло, лишенное всяких тормозов. И это, безусловно, справедливо. Но когда начинаешь разбирать механику Второй мировой, натыкаешься на парадоксы, от которых у неподготовленного человека возникает когнитивный диссонанс. Вот вам один из таких вопросов, который мне задают постоянно, как только речь заходит о восточной кампании: почему Гитлер, этот одержимый уничтожением маньяк, не залил Советский Союз отравляющими газами?
Казалось бы, логика тотальной войны диктует: используй всё, что есть. Вермахт увяз под Москвой, потом замерз в Сталинграде, потом покатился назад к Берлину. Были моменты, когда казалось, что немцы готовы продать душу дьяволу за «Вундерваффе» — чудо-оружие. А оно ведь лежало на складах. Тонны, тысячи тонн смерти. Иприт, фосген, а главное — новейшие нервно-паралитические газы, табун и зарин, о которых союзники тогда даже не догадывались. Но приказ так и не был отдан. И вот здесь начинается самое интересное.
Многие любят повторять красивую байку о «психологической травме фюрера». Мол, в конце Первой мировой, в октябре 1918 года, ефрейтор Шикльгрубер сам попал под британскую газовую атаку под Ипром, временно ослеп и на своей шкуре прочувствовал этот ад. Дескать, именно поэтому он, будучи уже диктатором, наложил табу на химическое оружие из каких-то там сентиментальных соображений. Звучит драматично, почти по-киношному. Но давайте будем честными: искать гуманизм в голове человека, построившего Освенцим, — занятие для наивных.
Гитлер не применил газ на фронте не потому, что ему было жалко солдат, и уж тем более не из-за рыцарских понятий о чести. Причина была куда прозаичнее и страшнее. Это был страх. Животный, холодный, просчитанный страх ответного удара.
Вспомните контекст. Это не 1914 год, когда никто толком не понимал, чем всё обернется. К сороковым годам все ведущие державы прекрасно знали правила игры. Уинстон Черчилль, этот старый бульдог, никогда не стеснялся в выражениях. В дипломатической переписке, да и в открытых заявлениях, Лондон давал понять Берлину предельно четко: если вы откроете этот ящик Пандоры, мы ответим тем же. И у союзников — у Британии, у США, да и у Советского Союза — химические арсеналы ломились от запасов.
Немецкий генералитет, в отличие от партийных фанатиков, умел считать.
Они понимали: Германия географически уязвима. Если Люфтваффе начнет сбрасывать газовые бомбы на советские позиции или города, то очень скоро армады бомбардировщиков союзников принесут химическую смерть в Гамбург, Кёльн и Берлин. А к середине войны господство в воздухе было уже далеко не за немцами. Немецкие города и так превращались в руины обычными фугасами и зажигалками. Представьте, что было бы, добавь туда иприт? Немецкое командование осознавало: они не смогут защитить свой тыл. Это был классический пат, взаимное ядерное сдерживание до изобретения ядерной бомбы.
Но есть и второй слой, чисто профессиональный, о котором часто забывают любители конспирологии.
Это тактика и логистика. Война на Восточном фронте кардинально отличалась от позиционной мясорубки Первой мировой. Там, во Фландрии в 1915-м, линии фронта стояли годами. Можно было неделями ждать нужного ветра, подтягивать баллоны, готовить атаку.
Восточный фронт — это гигантские, просто космические пространства. Это маневренная война, блицкриг, танковые клинья, прорывы на сотни километров. Химическое оружие в таких условиях — это гиря на ногах. Представьте: вы планируете танковый прорыв, распыляете газ, а ветер меняется. Или ваши же моторизованные части должны через час пройти по зараженной территории. Как вы это обеспечите?
А теперь вспомните про немецкую логистику. Мы привыкли видеть в хронике танки, но хребтом вермахта была лошадь. Обычная тягловая лошадь. Артиллерия, обозы, полевые кухни — всё это тянули миллионы лошадей. Защитить человека от газа сложно, но можно — противогаз, накидка. А как вы защитите табун лошадей на марше? Существовали, конечно, специальные конские противогазы, но это кошмар для снабженцев. Надеть их на тысячи животных в боевых условиях, провести дегазацию сбруи, повозок, шерсти — это задача, которая могла парализовать армию надежнее, чем любой удар противника. Немецкая военная машина работала на пределе, и добавлять в это уравнение химическую переменную было самоубийством.
К тому же, эффективность газа была под вопросом.
В условиях русской зимы, при низких температурах, летучесть многих отравляющих веществ падает. Газ мог просто осесть в снег и не сработать, или, наоборот, создать непроходимую зону там, где не надо. Немцы были прагматиками. Зачем тратить дефицитные ресурсы на капризное, опасное для своих же оружие, когда есть проверенная артиллерия и авиация?
И вот тут мы подходим к моменту, который меня, как историка, всегда цепляет своей циничностью.
Тезис о «моральном барьере» рассыпается в прах, стоит только вспомнить, где газ всё-таки применялся. Циклон Б. Лагеря смерти. Там, где не было риска получить ответный удар, где жертвы были безоружны и заперты в камерах, нацисты использовали химию без малейших колебаний. Это ставит жирную точку в спорах о «гуманизме» Гитлера. Он не применил химоружие на поле боя не потому, что это «бесчеловечно», а потому что это было невыгодно и опасно для него самого. Это решение диктовалось не совестью, а калькулятором.
Интересно еще вот что. Немецкая разведка допустила колоссальную ошибку, которая, возможно, спасла миллионы жизней. Немцы разработали нервно-паралитические газы нового поколения — зарин и зоман. Они были на голову выше всего, что имели союзники. Но немецкие химики были уверены, что если они додумались до этой формулы, то русские и американцы — тоже. Они приписали противнику наличие зеркального оружия. Они боялись ответа тем, чего у союзников на тот момент даже не было. Ошибка в оценке противника стала сдерживающим фактором. Редкий случай, когда провал разведки сыграл на руку человечеству.
Конечно, были эпизоды. В катакомбах Аджимушкая в Керчи, при штурме Севастополя немцы использовали токсичные дымы и газы, чтобы выкуривать защитников из подземелий. Это задокументированные факты, и отрицать их глупо. Но это были локальные, тактические применения, а не стратегическая химическая война. Глобальную кнопку «Пуск» они нажать так и не решились.
В сухом остатке мы имеем картину, лишенную всякого благородства. Гитлер не залил окопы под Сталинградом и Курском ипритом по пяти причинам, и ни одна из них не делает ему чести.
Первое: страх, что Британия и США сотрут немецкие города ответными химическими бомбардировками.
Второе: понимание, что в маневренной войне газ бьет по своим не хуже, чем по чужим.
Третье: логистический тупик — невозможность защитить тылы и конный транспорт.
Четвертое: международная изоляция. Даже нейтральные страны отвернулись бы от Германии окончательно.
И пятое: ложная уверенность в том, что у противника есть такое же супероружие.
История часто оказывается сложнее мифов. Мы привыкли думать о войне категориями «ярости», но иногда решающую роль играет банальная бюрократия войны и страх перед последствиями. Гитлер, этот архитектор смерти, в вопросе химического оружия оказался заложником собственной уязвимости. Он хотел уничтожить всех, но еще больше он хотел выжить сам.
А как вы думаете, если бы у Германии в 1945 году, когда терять было уже нечего, появилась реальная возможность безнаказанно применить тотальное химическое оружие — нажал бы Гитлер кнопку, наплевав на собственный народ? Или страх парализовал его до самого конца?
Спасибо, что дочитали. Тема тяжелая, но знать это нужно, чтобы не плодить иллюзий о прошлом. Ставьте лайк и подписывайтесь Жду ваши мнения в комментариях!