Если вы спросите любого, кто прошел Афган, как их называли там, за речкой, он не скажет вам «оккупанты», «интернационалисты» или «русские». Он скажет одно слово: шурави.
Многие до сих пор считают, что это какой-то местный жаргон, кличка, придуманная моджахедами, чтобы оскорбить наших парней. Мол, что-то вроде «неверный» или «враг». Чушь. История этого слова куда глубже, тоньше и, если хотите, трагичнее. Это не просто прозвище. Это зеркало, в котором отразилась вся история нашего присутствия на Востоке — от рукопожатий и разрезания красных ленточек до прицельного огня в горах. Давайте разбираться, как слово, означавшее «друга» и «советчика», превратилось в синоним мишени, а затем — в пароль для своих.
Начнем с лингвистики, без занудства, но по существу.
Поколение того времени привыкло думать, что оно — «советское». Что, собственно, логично. Для них это слово было настолько естественным, что они перестали замечать его корень. А вот Восток — дело тонкое, там в корень зрят всегда. Когда русские специалисты впервые появились в Афганистане, местным нужно было как-то их называть. «Советский Союз» переводить дословно было сложно. Но в основе нашего самоназвания лежало понятие «Совет».
На арабском, который пронизывает фарси и дари, «совет» — это «шура» (شورا). Понятие древнее, уважительное, почти сакральное. В исламской традиции Шура — это совет старейшин, орган, где принимаются мудрые решения. И когда персидский язык адаптировал наше «советский», он взял именно этот корень. Получилось «шурави» (Shuravi, شوروی).
То есть, по сути, «шурави» переводится просто и сухо: «советский человек», «тот, кто от Власти Советов». Никакой мистики, никакой ненависти.
И вот здесь кроется первый исторический пласт, который сейчас часто забывают. До того, как «шурави» стали ассоциироваться с бронетехникой и камуфляжем, они были людьми в белых рубашках, с чертежами и стетоскопами.
Откатимся назад.
Пятидесятые, шестидесятые годы. СССР и Афганистан — лучшие друзья. Это не пропагандистский штамп, это факт. Мы строили там заводы, прокладывали дороги, возводили туннель Саланг — инженерное чудо, пробившее Гиндукуш. Советские геологи искали там газ, советские врачи лечили местных детей. В те годы слово «шурави» звучало на кабульских базарах с уважением.
— Кто это идет?
— Это шурави, инженер.
Это было статусное слово. Оно означало специалиста, человека, который принес технологии, деньги и, будем честны, цивилизацию в некоторые богом забытые кишлаки. Местные жители произносили «шурави» с той же интонацией, с какой мы сейчас говорим «профи». Это была эпоха, когда мы входили в Афганистан не на танках, а на бульдозерах. И именно тогда слово укоренилось в языке. Оно было нейтральным, даже теплым.
А потом наступил 1979 год.
Декабрь. Ввод войск. И вот тут история делает страшный кувырок. Те же самые люди, те же «советские», но теперь они пришли с оружием. Слово осталось прежним, но его наполнение изменилось мгновенно, как будто в воду плеснули яд.
Для моджахедов, для тех, кто ушел в горы, термин «шурави» перестал быть обозначением инженера. Он стал меткой врага. На стенах домов, в листовках, в яростных криках толпы начало звучать: «Марг бар шурави!». Перевод, думаю, не нужен, но я скажу: «См#рть советским!».
Представьте себе этот парадокс. Лингвистически слово осталось безупречно корректным — «советский». Но контекст превратил его в проклятие. Когда моджахед смотрел в прицел «Ли-Энфилда» или наводил «Стингер», он видел не Ивана или Николая, он видел «шурави». Это обезличивало. Это превращало живого человека в функцию, в представителя системы, с которой они воевали.
Местное население оказалось между молотом и наковальней. Для простого дехканина, чей кишлак перепахали гусеницы, «шурави» стало словом, вызывающим страх. Чужаки. Пришельцы. Сила, которую нельзя понять и сложно победить. И все же, даже в самые жестокие годы войны, в этом слове сохранялась странная двойственность. Были «шурави», которые стреляют, и были «шурави», которые привозят муку и керосин. Язык не придумал нового слова. Все мы для них оставались «людьми совета».
Но самое удивительное произошло не с афганцами. Самое удивительное произошло с нашими парнями.
Психология войны — штука непредсказуемая. Казалось бы, если враг называет тебя каким-то словом, выкрикивая его перед выстрелом, ты должен это слово возненавидеть. Ты должен его отторгать.
А наши солдаты сделали наоборот. Они забрали это слово себе.
Произошла та же история, что когда-то с американским «янки» или немецким «фрицем», только глубже. Советские солдаты и офицеры начали называть себя «шурави» сами. Сначала, возможно, с иронией. Потом — с вызовом. А в конце концов — с гордостью.
Почему?
Да потому что это слово отделило их от всех остальных. От тех, кто остался в Союзе, кто ходил на работу, смотрел программу «Время» и не знал, что такое запах сгоревшей солярки вперемешку с пылью. Дома они были просто гражданами СССР. Там, за речкой, они стали кастой. Шурави.
Это стало маркером идентичности.
— Ты кто?
— Я шурави.
Это означало: я был там. Я видел то, что вы не видели. Я ел эту пыль, я пил эту воду, я знаю, как звучит фарси, когда на нем просят о пощаде или проклинают.
Удивительно, как чужое слово, рожденное из арабского корня и персидской грамматики, стало частью русского военного фольклора. Оно вошло в песни. Помните эти кассетные записи под гитару? Там «шурави» рифмовалось с судьбой, с войной, с тоской по дому. Солдаты писали это слово в письмах (если цензура пропускала), вырезали на прикладах, царапали на броне.
Оно перестало быть словом врага. Оно стало нашим трофеем. Мы его завоевали и присвоили.
Когда война закончилась и войска вышли по мосту Дружбы, Советский Союз начал трещать по швам. Через пару лет страны, давшей название этим людям, не стало. Исчезли партбилеты, рухнула идеология, «Советы» как органы власти растворились в капитализме.
Но «шурави» остались.
Это слово пережило государство, которое его породило. Сегодня, спустя десятилетия, седые мужики, собираясь на встречи ветеранов, по-прежнему называют друг друга так. Это пароль. Если ты знаешь, что это значит, не по словарю, а по нутру — ты свой. Это слово стало символом братства, спаянного кровью и общим прошлым, которое невозможно вычеркнуть.
Забавно, правда? Афганцы использовали это слово, чтобы обозначить чужака, представителя временной власти. А мы сделали его вечным памятником самим себе.
И вот что я скажу в завершение. История не терпит простых трактовок. Одно и то же слово может быть приветствием строителя, проклятием убийцы и знаком высшей солдатской доблести. Все зависит от того, кто говорит и в какое время.
«Шурави» — это не просто «советский». Это шрам. А шрамы, как известно, остаются с мужчиной до самого конца. Страны нет, а шурави есть. И пока жив последний из них, это слово будет звучать не как строчка из словаря, а как позывной.
Спасибо, что дочитали до конца. Поставьте лайк и подпишитесь. Жду ваших мыслей в комментариях.