Карина застыла с мокрой тарелкой в руках. Вода капала с пальцев на линолеум, образуя крошечную лужицу у её босых ног. Слова мужа всё ещё висели в воздухе, как осколки битого стекла.
— Что ты сказал?
Дмитрий даже не поднял головы от телефона.
— То, что слышала. Моя мама в твоём возрасте троих растила и не ныла. А ты с одним ребёнком не справляешься.
Карина медленно поставила тарелку на сушилку. Руки дрожали — от усталости или от злости, она уже не понимала. За спиной на полу возился двухлетний Лёва, выгружая из корзины чистое бельё, которое она складывала последние полчаса.
— Я не ною, — тихо сказала она. — Я просто попросила тебя погулять с сыном, пока я приготовлю ужин.
— Я работаю целый день! — Дмитрий наконец оторвался от экрана. — А ты дома сидишь. Что тебе мешает всё успевать?
Карина посмотрела на него долгим взглядом. Этот человек действительно не видел. Не видел, как она встаёт в шесть утра, когда Лёва будит её криком. Не видел, как она убирает одно и то же место десять раз за день. Не видел синяков под её глазами и того, как она давно не расчёсывала волосы нормально, потому что на это просто нет сил.
— Знаешь что, — Карина вытерла руки о фартук, — я позвоню твоей маме.
Дмитрий фыркнул.
— Валяй. Она тебе сама расскажет, какого это — быть настоящей женщиной.
Карина достала телефон. Пальцы нашли номер свекрови без раздумий — словно она всю жизнь готовилась к этому звонку.
*
Два месяца назад Карина впервые подумала, что сходит с ума. Это случилось в обычный вторник, когда Лёва размазал кашу по стене, опрокинул стакан с соком на диван и устроил истерику из-за того, что мультик закончился. Карина просто села на пол посреди кухни и заплакала. Тихо, чтобы сын не заметил.
Вечером она попыталась объяснить Дмитрию.
— Мне нужна помощь. Я не успеваю. Я устала.
— От чего ты устала? — искренне удивился он. — Ребёнок целый день спит, играет. Ты же не на заводе работаешь.
Тогда она не нашла слов. Как объяснить, что усталость эта другая? Она въедается в кости, лишает сил думать, превращает каждый день в марафон без финиша. Что двухлетний ребёнок не спит целый день — он требует внимания каждую секунду, и если отвернёшься, обязательно найдёт способ навредить себе или разрушить что-то.
— Может, мы наймём кого-то? Хотя бы на пару часов в день, — робко предложила Карина.
— У нас нет таких денег! — отрезал Дмитрий. — Мы только за квартиру платим. Да и зачем? Ты же не работаешь, сиди с ребёнком.
После того разговора Карина замолчала. Стала держать всё в себе, превращаясь в безмолвный автомат: накорми, помой, убери, уложи. И так по кругу, день за днём.
*
Трубку свекровь сняла после третьего гудка.
— Каринушка, здравствуй, дочка! Как дела? Как мой внучок?
В голосе Людмилы Петровны всегда слышалась искренняя теплота. С самой свадьбы она относилась к невестке хорошо — не лезла в их жизнь, не критиковала, но и помощи особой не предлагала. Жила в другом городе, приезжала раз в полгода на неделю.
— Людмила Петровна, у меня к вам вопрос, — Карина старалась говорить спокойно. — Личный.
— Конечно, спрашивай.
— Вы... когда растили Диму и его братьев, как вы справлялись? Одна?
Небольшая пауза.
— А что случилось?
— Дмитрий говорит, что вы в моём возрасте троих растили и не жаловались. Я хочу понять, как у вас получалось. Потому что у меня... у меня не получается.
Людмила Петровна тяжело вздохнула.
— Деточка, дай я угадаю. Ты вымоталась, попросила мужа помочь, а он сказал что-то обидное?
Карина молчала. Ком в горле не давал говорить.
— Понимаю. Слушай меня внимательно. Когда я родила Диму — это был восемьдесят седьмой год, — у меня была совсем другая ситуация. Во-первых, с нами жила моя мама. Она вообще не работала последние годы, так что с внуками сидела постоянно. Я даже не вставала к детям ночью — бабушка всё сама делала.
Карина почувствовала, как что-то сжимается внутри.
— Во-вторых, — продолжала свекровь, — когда родился второй, через три года, мы наняли няню. Недорого, но она приходила каждый день на два часа. Я в это время либо спала, либо в магазин ходила, либо просто сидела с книгой. Понимаешь? У меня было время на себя.
— Но... Дмитрий говорил, что вы всё сами делали...
— Он не знает. Дети никогда не знают, как на самом деле их растили. Они видят готовый результат: ужин на столе, чистая одежда, довольная мама. А что за этим стоит — не видят. Когда родился третий, я вообще вышла на работу через полгода. Знаешь почему? Потому что дома я просто сходила с ума! Мне нужно было общение, другие люди, другие мысли в голове, кроме подгузников и прикорма.
— А как же дети?
— Так мама же была! И няня. И муж мой, Царствие ему Небесное, он хоть и выпивал иногда, но детей любил. Мог погулять с ними, в цирк сводить, на аттракционы. Я никогда не была одна в этом.
Карина закрыла глаза. Значит, всё это время она сравнивала себя с вымышленным образом идеальной свекрови, которая якобы справлялась одна с тремя детьми и домом.
— Людмила Петровна, а декретные... на них можно было прожить?
— Деточка, тогда декретные были хорошие! Плюс я подрабатывала на дому — вязала на заказ. Мы не бедствовали. Могли и няню нанять, и мне на новое пальто оставалось, и детям на игрушки.
Тишина повисла тяжёлая. Лёва возился на полу, что-то бормоча себе под нос. Дмитрий уставился в телефон, но Карина видела — он слушает.
— Передай трубку Диме, — попросила свекровь.
Карина протянула телефон мужу. Тот нехотя взял, поднёс к уху.
— Мам, в чём дело?
Карина не слышала, что говорила Людмила Петровна, но видела, как менялось лицо Дмитрия. Сначала недоумение, потом смущение, потом что-то вроде стыда.
— Но ты же... Я думал... — бормотал он.
Разговор длился минут десять. Дмитрий в основном молчал и слушал. Когда положил трубку, посмотрел на Карину растерянно.
— Мама сказала, что я идиот, — медленно произнёс он.
— И что теперь?
Дмитрий провёл рукой по лицу.
— Она рассказала... много чего. О том, как ей помогали. О том, что бабушка жила с вами. О няне. О том, что папа занимался с нами. Я... я этого не помню. Я правда думал, что она одна всё делала.
Карина села на стул. Вся энергия вдруг покинула тело.
— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказала она. — Не то, что ты не помогаешь. А то, что ты не видишь. Ты приходишь домой и думаешь, что я целый день ничего не делала. Но ты не видишь, что за этой чистотой — двадцать уборок. За этим ужином — попытки готовить, пока ребёнок висит на ноге и кричит. За моим молчанием — отсутствие сил на разговоры. Ты просто не замечаешь.
Дмитрий молчал.
— Мама ещё сказала, — наконец начал он, — что если я сейчас не возьму себя в руки, то потеряю семью. Что ты устала не просто физически. Что ты на грани.
Карина кивнула. Да, она была на грани. На грани того, чтобы просто уйти, оставив всё как есть.
— Что мне делать? — спросил Дмитрий. В его голосе появилась неуверенность.
— Для начала — возьми сына и погуляй с ним час. Я хочу принять ванну и просто полежать в тишине.
Он посмотрел на неё, потом на Лёву, который увлечённо строил башню из кубиков.
— Ладно. Одевайся, сынок, пойдём на площадку.
*
Карина лежала в ванне и слушала тишину. Впервые за много месяцев она была одна. Совсем одна. Никто не дёргал за руку, не звал, не плакал, не требовал.
Она думала о свекрови, которая, оказывается, тоже была обычным человеком. Уставала, нуждалась в помощи, не справлялась одна. Просто рядом были люди, которые это понимали.
Думала о Дмитрии, который вырос с иллюзией героической матери. Ему никто не рассказывал о няне, о бабушке, о подработках. Он видел результат и думал, что так должно быть всегда. Что женщина просто обязана всё успевать, потому что "его мама успевала".
Думала о себе. О том, что имеет право уставать. Имеет право просить помощи. Имеет право не быть идеальной.
Вода остывала, а Карина всё лежала. Ей хотелось запомнить это чувство — покой. Хотя бы на час.
*
Когда Дмитрий вернулся с прогулки, Лёва спал у него на руках. Карина, закутанная в халат, сидела на кухне с чаем.
— Он вырубился на качелях, — тихо сказал Дмитрий, проходя в детскую. Вернулся через пару минут. — Уложил.
— Спасибо.
Он налил себе чаю, сел напротив.
— Я хочу извиниться. За сегодня. И за... за то, что не замечал.
Карина кивнула.
— Принято.
— Мама сказала, что нам нужно найти помощь. Может, твоя мама сможет приезжать хотя бы раз в неделю? Или мы правда наймём кого-то на пару часов. Я пересмотрю бюджет.
— Серьёзно?
— Да. Серьёзно. Потому что я не хочу, чтобы ты... — он замялся, подбирая слова, — чтобы ты смотрела на меня вот так. Как сегодня. Будто я чужой.
Карина почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Но это были уже другие слёзы. Не от бессилия, а от облегчения.
— Ещё одно, — добавил Дмитрий. — С завтрашнего дня я буду забирать Лёву на прогулку каждый вечер. На час. Чтобы ты могла отдохнуть. И по выходным я с ним сижу, а ты делаешь что хочешь.
— Просто так?
— Просто так. Потому что это правильно. И потому что мама наконец открыла мне глаза.
Они сидели молча, попивая чай. За окном спускались сумерки. В квартире было тихо — Лёва спал, машины на улице притихли, даже соседи за стеной не шумели.
— Знаешь, — вдруг сказала Карина, — может, твоя мама и правда троих вырастила. Но у неё была поддержка. А я чувствовала себя так, будто я одна в открытом море, а мне всё кричат: "Плыви быстрее! Другие же смогли!"
Дмитрий потянулся и накрыл её руку своей.
— Прости меня. Правда. Я был слепым.
Карина сжала его пальцы.
— Хорошо, что ты прозрел. Пока не поздно.
*
Однажды вечером, когда они укладывали сына спать вместе, Дмитрий сказал:
— Знаешь, я понял одну вещь. Героизм — это не молча страдать и всё тянуть на себе. Героизм — это вовремя сказать "мне нужна помощь" и принять её.
Карина улыбнулась.
— Твоя мама — умная женщина.
— Да. Жаль, что я не слушал её раньше.
Лёва сопел во сне, раскинув руки. Карина поправила одеяло, поцеловала сына в лоб.
Они вышли из детской, закрыв дверь. Впереди был вечер — их вечер. Время, когда можно просто посидеть рядом, посмотреть фильм, поговорить о чём-то, кроме подгузников и каш.
И Карина подумала: может, они справятся. Теперь, когда есть понимание, что справляться не обязательно в одиночку.