Часть 1. Пыль и позолота
В квартире родителей всегда пахло полиролью, старой бумагой и тем едва уловимым, сладковатым запахом, который бывает только в домах людей, считающих себя выше других. Виктор Петрович сидел в своем глубоком кресле, обитом бархатом, и смотрел на сына с выражением скучающего патриция.
Роман, стоя посреди комнаты, чувствовал, как в висках стучит кровь. Он сжимал в руке телефон отца — старый аппарат, который тот попросил починить, жалуясь на «глюки». Глюком оказалось незакрытое приложение с перепиской. Ласковые слова, непристойные смайлики, назначенные встречи. И адресат — не мама. Адресат — какая-то «Кисюля 24».
— Ты даже не пытаешься оправдаться? — глухо спросил Роман. В горле першило, словно он наглотался песка.
Виктор Петрович лениво потянулся за очками, лежащими на столике, надел их и посмотрел на сына поверх оправы. В этом взгляде не было страха. Только брезгливость.
— А перед кем мне оправдываться? Перед тобой? — отец хмыкнул. — У тебя еще молоко на губах не обсохло, чтобы отца судить.
— Мама в соседней комнате, — Роман понизил голос, кивнув на закрытую дверь спальни. — У нее давление скачет третий день. Если она узнает...
Виктор Петрович резко встал. Несмотря на возраст, он был еще крепок, правда, живот уже нависал над ремнем, а лицо стало одутловатым от любви к сытным ужинам и хорошему алкоголю. Он подошел к сыну вплотную, обдав его запахом табака.
— Вот именно! — рявкнул он, но тут же осекся и перешел на свистящий шепот. — Мать — больной человек. Ты хочешь ее в гроб загнать? Ты?
— Я? — Роман опешил от такой наглости. — Это ты завел себе девку, которая младше меня!
Виктор Петрович ткнул толстым пальцем сыну в грудь.
— Мать старая! Нашёл молодую! Расскажешь — пожалеешь! — заявил отец. — Ты меня знаешь. Я вас всех содержу. Я решаю, как нам жить. Если хоть одно слово вылетит из твоего рта, если ты пискнешь матери или своей этой... Антонинке...
— Не смей трогать Тоню.
— ...то я тебе перекрою кислород так, что ты вздохнуть не сможешь. Забыл, кто тебе заказы подкидывает? Забыл, чьи друзья у тебя антиквариат скупают? Ты никто без меня, Рома. Ноль.
Роман смотрел на отца и видел перед собой чужого человека. Вся эта маска добропорядочного семьянина, заботливого мужа сползла, обнажив гнилое нутро. Отец не просто изменил. Он упивался своей властью.
— Какого чёрта?! — выдохнул Роман. — Ты угрожаешь мне? Родному сыну?
— Я тебя воспитываю, — отрезал Виктор Петрович, возвращаясь в кресло. — А теперь положи телефон и иди к матери. Скажи, что починил. И улыбайся. Иначе я за себя не ручаюсь.
Роман стоял еще несколько секунд, борясь с желанием разбить этот треклятый телефон об стену. Но страх за мать пересилил. Галина Ивановна действительно сдала в последнее время. Любое потрясение могло стать последним.
Он молча положил гаджет на стол и вышел из комнаты.
В коридоре, вжавшись в нишу для верхней одежды, стояла Антонина. Она была бледна, губы сжаты в тонкую линию. Роман не заметил бы её, если бы не задел плечом вешалку.
— Тоня? — шепнул он. — Ты...
Она прижала палец к губам. Ее серые глаза, обычно спокойные и теплые, сейчас напоминали два кусочка льда. Она слышала всё. Каждое слово.
Часть 2. Ядовитый ужин
Прошла неделя. Атмосфера в семье напоминала натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. Виктор Петрович вел себя так, словно ничего не произошло: шутил за столом, накладывал себе добавки, требовал компот. Галина Ивановна суетилась вокруг него, подкладывая лучшие куски, и от этого зрелища у Антонины сводило скулы.
Они пришли на воскресный обед. Традиция, которую Виктор Петрович насаждал с тираническим упорством.
Антонина помогала свекрови на кухне. Галина Ивановна выглядела уставшей, под глазами залегли тени, движения были замедленными.
— Витенька просит пирожков с капустой, — вздохнула она, вытирая руки о передник. — А у меня спина так ноет, сил нет тесто месить.
— Я сделаю, Галина Ивановна, — твердо сказала Антонина, забирая у нее миску. — Идите, прилягте.
— Да как же... Витя расстроится.
— Идите! — в голосе невестки прозвучали такие жесткие нотки, что свекровь послушно кивнула и ушла в спальню.
Оставшись одна, Антонина со злостью швырнула тесто на стол. Удар получился глухим и тяжелым. Ей надоело. Ей надоело видеть, как этот самодовольный павлин унижает всех вокруг, прикрываясь заботой. Роман ходил чернее тучи, избегая смотреть отцу в глаза.
Когда все сели за стол, Виктор Петрович сразу заметил отсутствие жены.
— А где Галя? — недовольно спросил он, ковыряя вилкой салат.
— Отдыхает, — коротко бросил Роман.
— Ясно. Опять симулирует, чтобы не готовить, — буркнул отец.
Антонина почувствовала, как внутри начинает бурлить горячая, черная лава. Она положила вилку. Звон металла о фарфор прозвучал как гонг.
— Виктор Петрович, нам надо поговорить, — сказала она. Голос ее был ровным, но Роман, сидевший рядом, напрягся.
— О чем, милая? О том, как правильно сажать петунии? — усмехнулся свекор, наливая себе наливку.
— О том, что вы делаете с семьей.
Виктор Петрович замер с рюмкой в руке. Он медленно повернул голову к невестке.
— Ты о чем?
— Я все слышала в то воскресенье. Про «молодую». Про угрозы Роме.
Роман побледнел и попытался накрыть руку жены своей ладонью:
— Тоня, не надо...
— НЕТ, надо! — Антонина скинула его руку. — Виктор Петрович, это подлость. Галина Ивановна посвятила вам жизнь, а вы вытираете об нее ноги. Вы думаете, что ваши деньги дают вам право быть... чудовищем?
Свекор залпом выпил наливку, крякнул и посмотрел на Антонину с той же брезгливостью, что и на сына неделю назад. Только теперь в его взгляде появилась злоба.
— Ишь ты, праведница выискалась, — протянул он. — Ты, девочка, забыла, в чьем доме сидишь? Чей хлеб ешь?
— Я ем хлеб, который мы с Ромой покупаем. И продукты эти привезли мы, — парировала она.
— Мелочи! — махнул рукой Виктор Петрович. — А кто помог Роме с первой мастерской? Кто договорился с банком? Вы мне по гроб жизни обязаны. А ты... — он прищурился, и его лицо скривилось в гадкой ухмылке. — Ты лучше за собой следи. Думаешь, я не вижу, как ты на своего начальника смотришь? Или на того пацана, курьера?
— Что вы несете... — прошептала Антонина.
— Да все знают! — голос отца становился громче. — У тебя на лбу написано: потаскуха. Ромка, дурак, не видит, рога носит и радуется. А ты тут из себя святошу строишь! Морали мне читаешь! Да ты мизинца моей Гали не стоишь, хоть и молодая.
Ревность и паранойя всегда были частью его натуры, но сейчас он использовал ложь как щит. Лучшая защита — нападение. Унизить, растоптать, смешать с грязью, чтобы она захлебнулась оправданиями.
Роман вскочил. Стул с грохотом опрокинулся.
— Заткнись! — заорал он. — Не смей так говорить о моей жене!
— А то что? — Виктор Петрович тоже встал, нависая над столом. — Ударишь отца? Давай! Покажи свою благодарность! Я тебя породил, я тебя и...
Часть 3. Бунт на корабле
В воздухе повисла тяжелая, липкая тишина. Роман стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Он готов был броситься на отца, но его остановил звук.
Это был смех. Странный, ломаный, пугающий смех Антонины.
Она встала. Медленно. И в следующий миг схватила со стола тяжелую супницу с горячим борщом.
— Антонина! — взвизгнул Виктор Петрович, отшатываясь.
Она не бросила супницу в него. Она с размаху шарахнула ею об пол у его ног. Фарфор разлетелся брызгами, жирная красная лужа растеклась по паркету, запарив горячим паром.
— Да пошёл ты! — заорала Антонина.
Виктор Петрович онемел. Он ожидал слез, оправданий, бегства. Он привык, что женщины в этом доме плачут тихо, в подушку.
— Ты думаешь, ты царь и бог?! — Антонина наступала на него, пиная осколки фарфора. Ее лицо перекосило от злости, волосы выбились из прически. Она выглядела как фурия. — Ты старый, жадный, самовлюбленный индюк! Ты думаешь, мы зависим от тебя? ДА ЧХАТЬ Я ХОТЕЛА НА ТВОИ СВЯЗИ!
Она схватила со стола вазу с фруктами и швырнула ее в стену. Яблоки и груши покатились по полу.
— Тоня... — пробормотал Роман, глядя на жену с благоговейным ужасом.
— УБИРАЙТЕСЬ из моей головы! — продолжала орать она, тыча пальцем в лицо свекру. — Ты смеешь называть меня гулящей? Меня?! Да я пашу как лошадь, чтобы мы ипотеку гасили, пока твой сынок... — она осеклась, глянула на мужа, но тут же вернулась к свекру. — Пока вы тут жируете! Мы возим вам продукты, оплачиваем коммуналку, потому что ты все свои деньги спускаешь на свои хотелки и на своих шлюх!
Виктор Петрович открыл рот, но не смог издать ни звука. Он пятился назад, пока не уперся поясницей в подоконник. Он никогда не видел такого бешенства. В её глазах не было покорности, там горел адский огонь.
— Рога он носит? — Антонина схватила салфетку, скомкала и швырнула в него. — Единственные рога здесь у Галины Ивановны! И ты их полируешь каждый день! Тварь! Жадная, трусливая тварь!
— Ты... ты не смеешь... — прохрипел Виктор Петрович, хватаясь за сердце. На этот раз, кажется, не наигранно. Но Антонине было всё равно.
— Смею! Еще как смею! Катись отсюда со своими нравоучениями! Рома, мы уходим. СЕЙЧАС ЖЕ!
Она развернулась и быстрым шагом направилась в прихожую, по пути смахнув с комода статуэтку какой-то балерины. Та со звоном разбилась.
— Чтоб тебе пусто было жалкий потаскун! — бросила она через плечо.
Роман посмотрел на отца. Тот был серого цвета, губы тряслись.
— Ты... ты позволишь ей... — просипел отец.
— Она права, отец, — жестко сказал Роман. — Во всем права. Ты заигрался.
Он пошел за женой. Через минуту хлопнула входная дверь, оставив Виктора Петровича в окружении разбросанных яблок, осколков фарфора и лужи борща.
Из спальни вышла Галина Ивановна. Она посмотрела на погром, на мужа, который сползал по подоконнику, и в ее глазах не было сочувствия.
— Чего стоишь? — рявкнул он на нее, пытаясь вернуть самообладание. — Убирай! Твоя невестка — психопатка! Чуть не убила меня!
Галина Ивановна молча перешагнула через лужу борща и пошла на кухню.
— Ты слышишь меня?! — заорал он ей в спину.
— Слышу, Витя. Не глухая, — спокойно отозвалась она. — Сам уберешь.
Часть 4. Холодные факты
Прошел месяц. Роман и Антонина не звонили. Виктор Петрович сначала бесился, потом ждал извинений, потом начал нервничать. Деньги на карте таяли. Оказалось, что «мелкие подачки» детей покрывали львиную долю расходов: бензин, лекарства для Гали, качественные продукты, коммуналку за огромную «трешку» в центре.
Его пенсия была неплохой, но привычки Виктора Петровича были дороже. А сбережения он тратил на ту самую «Кисюлю», которая, не получая подарков третью неделю, начала динамить встречи.
Вечер был пасмурным. Виктор Петрович сидел перед телевизором, переключая каналы. Галина Ивановна вошла в комнату с чашкой чая. Она выглядела странно. Спокойно. Она даже сделала прическу.
— Витя, нам надо разъехаться, — сказала она буднично, словно предлагала купить хлеба.
Он поперхнулся воздухом.
— Что? Сдурела на старости лет? Куда разъехаться?
— Ты съедешь. К своей... как ее там? Кристина? Алина?
Виктор Петрович выронил пульт. Батарейки раскатились по полу.
— Ты... ты о чем?
— Я все знаю, Витя. Давно знаю. И про эту, и про ту, что была три года назад. Про рыжую из бухгалтерии, — Галина Ивановна отхлебнула чай. — Я терпела. Думала, перебесишься. Семью берегла. Ради Ромы.
— Галя, это бред! Наслушалась этой истерички Тоньки!
— Нет, Витя. Тонька тут ни при чем. Просто я устала. Ты стал невыносим. Злой, жадный, глупый старик. Иди к молодым, если ты им нужен без денег.
Виктор Петрович поднялся, лицо его налилось кровью.
— Да как ты смеешь меня гнать?! Это МОЙ дом! Я хозяин! Я эту квартиру получал, я ремонт делал! Убирайся сама, если что-то не нравится! Катись на все четыре стороны!
Галина Ивановна покачала головой и достала из кармана халата сложенный лист бумаги.
— Память у тебя короткая, Витя. Помнишь, пять лет назад, когда ты ввязался в ту аферу с поставками? Ты так боялся конфискации, что заставил переписать все имущество на сына. Старую квартиру отдали Роме и Тоне, они её продали, чтобы взять ипотеку на эту, новую, в элитном доме. Большую, просторную.
— Ну и что? — Виктор Петрович почувствовал неприятный холодок в животе.
— А то, что по документам собственник этой квартиры — Антонина. И ипотеку платит она со своего счета. Мы тут просто прописаны, Витя. И то, временно, пока нашу старую дачу в порядок не приведем. Ты сам так решил. «Чтоб налоги меньше платить».
Виктор Петрович застыл. Он вспомнил. Тогда это казалось гениальным ходом. Антонина была «серой бабой», надежной, молчаливой. Кто же мог подумать...
— Я... я судиться буду! — взвизгнул он. — Это мошенничество!
— Судись, — пожала плечами Галина. — Только учти, Тоня вчера звонила. Она дает тебе три дня на сборы. Я остаюсь. Она разрешила. А тебя она видеть здесь не хочет. После того, как ты ее грязью полил... она женщина злопамятная.
— Ты предала меня! — заорал он. — Мы же семья!
— Семья закончилась там, где ты начал угрожать сыну, Витя.
Часть 5. Дачный сезон
Осень выдалась ранней и студеной. Желтые листья уже облетели, а по утрам лужи покрывались тонкой коркой льда.
Летний домик на даче никогда не предназначался для зимовки. Тонкие фанерные стены, щели в окнах, старая печка-буржуйка, которая дымила больше, чем грела. Водопровод был летним, и его отключили еще в начале октября.
Виктор Петрович сидел на продавленном диване, закутавшись в старое ватное одеяло. На голове была шапка, на ногах — двое носков, но холод пробирал до костей.
Он проиграл. Он пытался скандалить, пытался вызвать полицию, когда Антонина (с какой-то пугающей, каменной улыбкой) пришла с Романом и просто выставила его чемоданы на лестничную клетку. Он кричал, что они воры. Соседи выглядывали, качали головами. Но документы были в порядке. Антонина была собственницей.
Она не пустила его даже на порог.
— Вон! — сказала она тогда. Не кричала, не истерила. Просто сказала это с такой холодной злобой, что он понял: ударит. Или натравит кого-то. В ней проснулась сила, которую он сам и разбудил своим высокомерием.
Теперь его уделом была эта дача. В углу стояли бутылки с водой, которые он привез из колонки в поселке. Руки были красными и обветренными.
Телефон молчал. «Кисюля» заблокировала его номер, как только узнала, что «папик» остался без жилья и активов. Друзья, с которыми он пил коньяк и хвастался успехами сына, вдруг оказались заняты.
Он смотрел на потухшую буржуйку. Дрова были сырые.
— Пропади ты пропадом, — прошептал Виктор Петрович, обращаясь к пустоте.
Ему вспомнились собственные слова: «Расскажешь — пожалеешь».
Он пожалел. Не Роман, не Антонина, а он сам. Он думал, что держит всех на поводке страха и денег. Оказалось, поводок был у них, а он лишь лаял, пока ему позволяли.
Злоба Антонины — вот чего он не учел. Он привык давить слабых. Но когда слабая женщина превращается в зверя, крушащую всё на своем пути, логика тирана ломается. Она не испугалась скандала. Она его возглавила.
В животе заурчало. Надо было идти колоть дрова, чтобы согреть чайник. Виктор Петрович тяжело поднялся, кряхтя. Спину ломило.
В окне виднелся серый, унылый пейзаж садового товарищества. Ни души. Только вороны каркают на голых ветках. Он остался один. Со своей гордостью, за которую теперь нельзя было купить даже буханку хлеба.
Он подошел к двери, толкнул ее плечом. Холодный ветер ударил в лицо, бросив горсть мелкого, колючего снега.
— Будь ты проклят тот день... — пробормотал он, глядя на сизые тучи.
Но никто ему не ответил. Даже эхо потерялось в сыром лесу.
Автор: Елена Стриж ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»