Знаешь, а ведь всё началось с дурацкого пирога. Я пришёл с работы, а на кухне стоял этот запах — корицы, яблок. Лиза, в моём старом свитере, вытаскивала противень.
— Ну как? — спросила она, и на лбу у неё была мука.
— Пахнет как в детстве, — сказал я, и это была правда. Но в её глазах было что-то другое. Не ожидание похвалы. А напряжение. Как у человека, который собирается сообщить плохие новости.
Через десять минут я всё узнал.
— Маргарита звонила, — выпалила она, отламывая кусок горячего теста и обжигаясь. — У неё юбилей. Тридцать пять.
— И что? — я налил себе чай. В голове уже складывалась простая арифметика: самолёт, гостиница, подарок. Наша отпускная копилка. Та самая, на которую мы планировали на море.
— Она зовёт. Говорит, билеты мне покупает, жить у неё. Только приехать.
— Прямо вот так? «Только приехать»?
— Ну да. — Лиза вдруг резко отвернулась к раковине. — Она говорит, что я превращаюсь в овощ. Что у неё там все подруги, всё будет супер.
Слово «овощ» повисло между нами, жирное и неудобное. Я посмотрел на её спину, на знакомый завиток волос на шее. Овощ. Моя жена. Которая за год до этого одна вытащила на себе мой больничный, работу и трёхлетнего сына.
— А ты чего хочешь? — спросил я, и голос мой прозвучал глуше, чем я ожидал.
Она молчала так долго, что я уже решил — не услышу ответа.
— Хочу уехать, — прошептала она в раковину. — На три дня. Просто чтобы не быть здесь.
Вот это «чтобы не быть здесь» ударило сильнее любого «овоща». Это был не крик о помощи. Это был диагноз. Нашей жизни. Мне. Всему.
— Поезжай, — хрипло сказал я. — Чёрт с ним, с морем.
И знаешь, что самое гадкое? В тот момент я чувствовал не тревогу, а что-то вроде обиды. Ну да. Я тут пашу, а она хочет «не быть здесь». Отлично.
Ночь перед её вылетом. Она металась по комнате.
— Мне нечего надеть! Всё старое, растянутое!
— Надень то чёрное платье, — буркнул я, уткнувшись в телефон.
— Оно же уже три года как вышло из моды! Рита сразу увидит!
— Рита, блин, увидит! — я не выдержал. — Может, тебе вообще мой свитер надеть, чтобы она совсем офигела?
Она замолчала. А потом тихо сказала:
— Ты же сам разрешил. Зачем теперь так?
Я не нашёл что ответить. Потому что она была права. Я разрешил. А теперь вёл себя как последний ревнивый подросток. Мы легли спать, отвернувшись друг от друга. Впервые за много месяцев.
А вот как она потом описывала свой прилёт. Голос у неё был какой-то надтреснутый, когда она рассказывала уже потом, дома.
— Я вышла в зал, а она стоит. В белом пальто, с маникюром, который блестит под люминесцентными лампами. Обняла, поцеловала в щёку. И говорит: «Боже, Лизань, ты совсем не изменилась». А я слышу — это не комплимент. Это констатация факта. Факта моей отсталости.
Дальше был лимузин. Да-да, тот самый, чёрный, с тонировкой.
— Зачем? — спросила Лиза, чувствуя себя полной идиоткой.
— Ну, мы же не на такси по городу тащиться, — рассмеялась Рита. — Расслабься, вливайся.
Квартира Риты оказалась не квартирой, а чем-то с обложки журнала. Всё было белое, холодное и так идеально, что страшно было присесть.
— Слушай, Рит, я даже не знаю, что тебе подарить, — Лиза полезла в сумку за конвертом. — Мы с Сергеем тут…
Рита одним движением руки остановила её.
— Оставь. Мне твои пять тысяч, извини, как мёртвому припарка. Лучше купи себе что-нибудь. Ну или Серёге. Ему, наверное, инструмент новый нужен? — она улыбнулась. Улыбка была как у стоматолога перед тем, как начать сверлить.
Лиза спрятала конверт обратно. Руки дрожали. От злости. От беспомощности.
Потом начался салон. Её усадили в кресло, и вокруг засуетились люди в чёрных халатах.
— Сушите феном? — спросила девушка, запуская пальцы в её волосы.
— Ну… да, — растерялась Лиза.
— Чувствуется, — безэмоционально констатировала та.
Через три часа Лиза смотрела в зеркало. На неё смотрела незнакомка. Красивая, резкая, с идеальными бровями и губами цвета спелой вишвы.
— Ну что? — подошла сзади Рита, положила руки ей на плечи. — Теперь ты человек.
— Я и раньше человеком была, — вдруг огрызнулась Лиза. Её собственный голос удивил её.
— Ой, прости, прости, — засмеялась Рита, но в смехе не было тепла. — Конечно, была. Просто теперь это видно.
---
А я в это время тупил дома. Включил телевизор, выключил. Зашёл в её инстаграм — последнее фото было с пирогом. «Овощ», вспомнил я. Позвонил.
— Привет, — её голос был странным, приглушённым.
— Ну как? Уже превратилась в столичную штучку?
— Серёж, не начинай, пожалуйста. Ты же сам…
— Я знаю, что сам! — взорвался я. — Ты хоть понимаешь, что я тут один сижу, а ты там в лимузине катаешься?
На той стороне повисла тишина.
— Ты пьян? — тихо спросила она.
— Нет, не пьян! Я просто… Ладно. Как там твоя Рита?
— Она… Она купила мне платье. Серебристое. Короткое.
Меня будто током ударило. Я представил. И представил ещё, как на неё будут смотреть другие мужики.
— И ты наденешь? — спросил я, и голос сорвался.
— А что мне остаётся? Она уже всё оплатила.
— Сними и выбрось. Скажи, что аллергия на блёстки!
— Не могу я так! — в её голосе послышались слёзы. — Я уже здесь. Я должна играть по их правилам. Хотя бы на эти три дня.
Разговор был мёртв. Мы сбросили. Я швырнул телефон на диван. Прекрасно. Моя жена теперь играет по чужим правилам. Каким, интересно?
Правила начались в ресторане. Длинный стол, девушки, которые смотрят на Лизу как на экзотическое животное из провинции.
— Это Лиза, моя самая-самая подруга из глубинки, — представила её Рита, и в слове «глубинка» было столько сладкого яда, что Лиза едва сдержалась.
Но потом к ней подсела Катя. Та самая, с которой они когда-то в институте ели одну лапшу быстрого приготовления на двоих.
— Не обращай внимания, — тихо сказала Катя, наливая ей вина. — Она всегда такая. Ей обязательно нужно кого-нибудь принизить, чтобы самой казаться выше.
— А зачем тогда меня позвала? — недоуменно спросила Лиза.
Катя лишь вздохнула.
— Чтобы доказать себе, что она всё ещё может тебя… ну, знать. Ты — её прошлое. А она хочет чувствовать, что полностью от него ушла.
А потом пошли тосты. И Рита, уже изрядно выпив, встала с бокалом.
— Я хочу сказать спасибо своей Лизке! — голос её звенел фальшиво. — Она, несмотря на свою… скромную жизнь, приехала! Это дорогого стоит! Настоящая дружба!
Все захлопали. Лиза сидела, ощущая, как у неё горят щёки. Это был тост-пощёчина. Ей кричали «ура» за то, что она «несмотря ни на что» смогла сесть в самолёт. Как инвалиду, который прошёл на костылях десять метров.
И именно в этот момент к их столику подошёл Он. Я потом узнал, что его звали Дмитрий. Без пяти минут миллионер, как представила его Рита.
— А это кто у нас такая скромная прелесть? — спросил он, и его взгляд скользнул по Лизе, как по товару.
— Ой, Дима, это Лиза, она замужем, не трогай! — игриво щёлкнула его по руке Рита.
— Все замужем, пока не познакомятся со мной, — усмехнулся он и протянул Лизе визитку. — Если станет скучно с мужем-провинциалом — звони. Покажу, как живут настоящие мужчины.
Лиза взяла визитку, разорвала её пополам и уронила в его же бокал.
— Настоящие мужчины не пристают к замужним женщинам, — сказала она чётко. Вокруг на секунду воцарилась тишина, а потом Рита залилась неестественным смехом.
— Ой, простите, она у нас такая непосредственная из глубинки!
Лиза встала и пошла в туалет. Её трясло. От злости, от унижения. И в дамской она услышала, как заходят Рита и Катя.
— Ну и зачем ты её так провоцируешь? — это был голос Кати.
— А что? Пусть знает своё место. Приехала тут, в моём платье, ведёт себя как королева. Пусть понимает, что она здесь только благодаря мне. Я ей подарила этот вечер. Этот образ. Всё.
— Она твоя подруга, Рита, а не проект.
— Все мы чьи-то проекты, милая. Просто некоторые удачные, а некоторые — нет.
Лиза вышла из кабинки. Они замерли.
— Я всё слышала, — сказала Лиза. Голос не дрожал. — Спасибо за подаренный вечер. И за образ. Можешь забрать его обратно.
Она развернулась и пошла прочь. Ей нужно было только забрать своё старое пальто и уехать. Куда угодно.
Но тут запищал телефон. Это звонил я. В самый, блин, неподходящий момент.
— Серёж, — она выбежала на улицу, её пробирала дрожь. — Я сейчас, я всё объясню, я просто…
— Лиза, что там происходит? — мой голос был сдавленным. Я только что получил от Риты то самое сообщение с фото. И я был не в себе.
— Ничего! Я сейчас вернусь к Рите, возьму вещи и в аэропорт. Это какой-то кошмар.
— Какой мужчина на фотографии? — выпалил я.
Она замерла.
— Какой фотографии? Какой мужчина?
— Тот, что стоит с тобой в клубе! Рита прислала!
— Серёж, это тот урод, который… — и в этот самый момент телефон нагло пискнул и погас. Села батарея. Она осталась одна на незнакомой улице, с мёртвым куском пластика в руке.
---
А я в это время впал в какую-то первобытную ярость. Я не ревновал. Нет. Я чувствовал себя обманутым вдвойне. Сначала она уехала «чтобы не быть здесь». Теперь вот это фото. Я набрал номер Риты.
— Ой, Серёженька, — слащаво протянула она. — Ну что, видел, как твоя скромница преображается?
— Что ты за хрень прислала? — прошипел я.
— Реальность, милок. Просто реальность. Твоя жена в своей среде. Ты думаешь, она хочет назад, в свою хрущёвку? Посмотри на неё. Она создана для другого.
— Ты сука, — сказал я тихо и положил трубку.
А Лиза в это время уже ехала в такси в аэропорт. У неё остались деньги только на это. В кармане — та самая пятитысячная купюра, которую Рита не взяла. «Тебе нужнее». Она смотрела в окно на мелькающие огни и думала о странном. Не о том, какая Рита стерва. А о том, почему та визитка была такой глянцевой и дорогой. И почему мои визитки, которые я печатал в местной типографии, были на простой, чуть шершавой бумаге. И почему этот пустяк сейчас казался таким важным.
Она прилетела наутро. Первым рейсом. Я встретил её. Она шла по залу, ища меня глазами. В том самом серебристом платье, но сверху было накинуто моё старое пальто, которое она, видимо, взяла из шкафа Риты. Она увидела меня и как-то вся сжалась, будто ждала, что я её ударю.
Я подошёл. Не обнял.
— Поехали домой, — сказал я.
В машине она молчала, смотря в окно. Потом вдруг заговорила, не поворачивая головы.
— Я разорвала его визитку. Бросила в бокал. Он какой-то банкир, наверное. У него были часы… Я такие видела в твоём каталоге. Ты говорил, что они стоят как машина.
Я молчал.
— Рита считает меня своим неудачным проектом. А тебя — моей главной ошибкой.
Я свернул на обочину, заглушил двигатель.
— А ты что считаешь?
Она наконец посмотрела на меня. Глаза были пустые, выгоревшие.
— Я считаю, что я устала. Я хочу домой. Не в ту квартиру. Домой. Где ты. Где наш сын спит, разбросав игрушки. Где на окне стоит мой кривой кактус, который ты постоянно заливаешь. Вот туда я хочу.
— А «чтобы не быть здесь»?
Она усмехнулась, и это было похоже на гримасу боли.
— Это была глупость. Я думала, если я уеду, то всё станет проще. А стало только сложнее в тысячу раз.
Я завёл машину и поехал. Мы больше не говорили. Но это молчание было уже другим. В нём не было пропасти. В нём было усталое, общее понимание того, что мы только что пролезли сквозь колючую проволоку. И порвали об неё всё, что можно было порвать.
Дома она сразу пошла в душ. Смывала с себя этот макияж, этот лак, этот чужой запах. Потом вышла, в моём халате, с мокрыми волосами. По-настоящему моя.
— Что будем делать? — спросила она.
— Жить дальше, — сказал я. — Просто в следующий раз, если захочешь «не быть здесь», скажи прямо. Мы купим два билета. И поедем туда, где нет Риты с её лимузинами. Хоть в лес, в палатку.
Она кивнула.
Рита звонила ещё неделю. Писала: «Вы с Серёжкой оба обиделись? Какие же вы нежные!». Лиза не отвечала. Потом удалила номер.
Прошло полгода. Иногда я ловлю себя на том, что разглядываю её, когда она засыпает. И думаю: а что, если бы она тогда взяла ту визитку? Что, если бы ей понравилось быть «удачным проектом»? Не знаю. И никогда не узнаю. Но я знаю, что она разорвала её. И бросила в бокал тому типy. А это сейчас для меня единственный факт, который имеет значение. Всё остальное — просто шум.
А пирог она потом ещё раз пекла. Такой же. Но в этот раз мы съели его вдвоем, за разговором ни о чём. И это было лучше любого ресторана.
Вот такая история. Не про измену. А про то, как легко принять усталость от быта за приглашение в другую жизнь. И как больно, когда «лучшая подруга» оказывается тем, кто первым рад тебя в этой жизни втоптать. У вас были друзья, которые разбились не из-за ссоры, а из-за вот такого — тихого, высокомерного презрения? Как вы поняли, что вас не ценят, а используют для собственного эго?