Дорога до деревни казалась бесконечной. Полина крепче сжала руль, чувствуя напряжение в пальцах. Рядом, на пассажирском сиденье, безмятежно посапывал Вадим. Ему было легко. Ему вообще по жизни всё давалось легко: оценки, девушки, работа, а теперь вот и наследство.
Старенький «Форд» подпрыгнул на очередной выбоине, и брат открыл глаза, сонно потирая щеку.
— Долго ещё, Поль? У меня ноги затекли.
— Терпи, наследник, — буркнула Полина, не отрывая взгляда от мокрого асфальта. — Ещё минут сорок. Если бы ты на своей машине поехал, было бы быстрее. Но у тебя же, как всегда, то страховка кончилась, то резина летняя в ноябре.
— Ну не начинай, — Вадим примирительно улыбнулся, и эта его обезоруживающая улыбка, копия бабушкиной, снова больно кольнула Полину. — Зато бензин я оплатил. И вообще, мы же одно дело делаем. Продадим дом, деньги пополам… ну, то есть, я тебе, конечно, часть отдам. За помощь.
Полина промолчала, чтобы не сорваться на крик. «Часть». «За помощь». Эти слова эхом отдавались в голове последнюю неделю, с того самого дня, как нотариус, поправляя очки в толстой роговой оправе, зачитал завещание Анны Петровны.
Она помнила тот день в мельчайших деталях. Запах пыли и старой бумаги в кабинете, тиканье настенных часов, которое казалось ударами молотка по голове. И ровный, бесстрастный голос юриста: «…дом в деревне Сосновка, земельный участок, а также денежные вклады завещаю внуку, Вадиму Алексеевичу…»
Полина тогда даже не сразу поняла смысл сказанного. Она сидела, выпрямив спину, как учила бабушка, и ждала продолжения. Ждала, что сейчас прозвучит её имя. Ведь это она, Полина, возила бабушку по врачам последние пять лет. Это она покупала продукты, оплачивала коммуналку, делала ремонт в городской квартире, которую бабушка, кстати, продала ещё при жизни, чтобы положить деньги на вклад. Вклад, который теперь достался Вадиму.
Вадиму, который появлялся у бабушки раз в полгода — на день рождения и на Пасху, съедал кусок пирога, жаловался на тяжелую жизнь и исчезал, прихватив с собой пару банок солений.
Когда нотариус закончил чтение и вопросительно посмотрел на присутствующих, в кабинете повисла тишина. Вадим сидел с открытым ртом, явно не ожидая такого подарка судьбы. А Полина почувствовала, как к горлу подкатывает горячий, горький ком обиды.
— А Полина? — тихо спросила она тогда, глядя не на юриста, а на фотографию бабушки в черной рамке, стоявшую на столе. — Про меня там ничего нет?
— К сожалению, нет, — развел руками нотариус. — Анна Петровна составила завещание в здравом уме и твердой памяти. Это её последняя воля.
Именно в тот момент Полина не выдержала. Она вскочила со стула, чувствуя, как дрожат колени, и выкрикнула в пустоту, обращаясь к той, кто уже не мог её услышать:
— Бабуль, серьёзно?! Брату всё, потому что он мужчина?
Никто ей не ответил. Вадим лишь виновато опустил глаза, а нотариус начал собирать бумаги в папку.
— Приехали, — голос брата вырвал её из воспоминаний.
Машина остановилась у покосившихся ворот. Дом выглядел сиротливо. Окна, словно слепые глаза, были затянуты паутиной изнутри, краска на наличниках облупилась, открывая серое, рассохшееся дерево. С тех пор как Анну Петровну забрали к Полине в город пять лет назад, здесь никто не жил. Полина с Вадимом приезжали иногда проверить, не залезли ли воры, но ночевать не оставались.
— М-да, работы непочатый край, — протянул Вадим, выбираясь из машины и ежась от сырого осеннего ветра. — Слушай, Поль, а может, ну его? Продадим как есть, за бесценок? Неохота тут корячиться.
— Чтобы продать «как есть», нужно сначала вывезти хлам, — отрезала Полина, доставая из багажника сумку с рабочей одеждой и моющими средствами. — Риелтор сказала, что если дом будет выглядеть как свалка, цену собьют вдвое. Тебе деньги нужны или нет? Ты же машину хотел менять.
— Хотел, — вздохнул Вадим. — Ладно, командуй, начальник.
Они вошли в дом. В нос ударил спертый запах залежалых вещей, сушеной травы и мышей. В сенях валялись старые галоши, на вешалке висел выцветший плащ бабушки, который она носила, кажется, вечность. Полина провела рукой по ткани, и облачко пыли взметнулось в воздух, заплясав в редких лучах солнца, пробивающихся сквозь грязные стекла.
— Так, план такой, — Полина сразу перешла в рабочий режим, чтобы не дать эмоциям захлестнуть её. — Ты выносишь всё крупное с веранды и из сарая. Металлолом в одну кучу, гнилые доски — в другую, сожжем. А я займусь комнатами. Нужно перебрать шкафы, посуду, документы. Всё, что ценное — в коробки, остальное — на мусорку.
— Есть, капитан! — Вадим шутливо отдал честь и, насвистывая, пошел во двор.
Полина осталась одна. Тишина дома давила. Казалось, бабушка всё ещё здесь, сидит в своем любимом кресле-качалке у печки и строго следит за каждым движением внучки.
«Не сутулься, Полина. Не шаркай ногами. Девочка должна быть аккуратной. Почему четверка по математике? Вадьке можно, он парень, ему семью кормить руками, а тебе головой работать надо».
Всю жизнь Полина пыталась заслужить её одобрение. Училась на отлично, закончила музыкальную школу, поступила на бюджет в экономический. Но бабушка воспринимала это как должное. Зато каждая, даже самая маленькая победа Вадима вызывала у неё бурный восторг. Вадик научился кататься на велосипеде? Герой! Вадик получил тройку, а не двойку? Молодец, старался! Вадик нашел работу менеджером? Гордость семьи!
Полина вздохнула, натянула резиновые перчатки и подошла к старому серванту. Стекла были мутными от времени. Внутри стояли ряды хрусталя, которым никогда не пользовались, фарфоровые статуэтки пастушек и собак, стопки тарелок с позолотой.
Она методично заворачивала посуду в газеты и укладывала в картонные ящики. Работа успокаивала. Монотонные движения помогали не думать о том, почему так вышло. Почему родной человек разделил их на сорта? Первый сорт — любимый внук, продолжатель фамилии. Второй сорт — внучка, которая «все равно замуж выйдет и фамилию сменит».
Через пару часов в комнату заглянул Вадим, грязный, но довольный.
— Фух, ну и барахла там! Я полсарая разгреб. Там, прикинь, мотоцикл дедов стоит! «Иж», кажется. Ржавый весь, но рама целая. Может, реставраторам толкнуть?
— Толкни, если возьмут, — кивнула Полина, не оборачиваясь. Она как раз добралась до нижних ящиков комода, где хранилось постельное белье. — Вадь, иди воды принеси, полы протереть надо. Колодец помнишь где?
— Обижаешь! Я там в детстве лягушек ловил.
Когда брат ушел, Полина выдвинула самый нижний, тугой ящик. Он поддался с трудом, скрипнув рассохшимся деревом. Внутри, под стопкой пожелтевших простыней, лежала большая картонная коробка из-под обуви, перевязанная бечевкой.
Полина знала эту коробку. Бабушка никогда не разрешала её трогать. «Там документы, не лезь, потеряешь», — говорила она, едва маленькая Полина тянула к ней ручки.
Сейчас запреты больше не действовали.
Полина села на пол, прямо на пыльный домотканый коврик, и развязала узел. Сверху лежали фотоальбомы. Старые, в бархатных переплетах. Она открыла первый. Черно-белые снимки, фигурные края. Молодая бабушка — строгая красавица с тугой косой. Дедушка — высокий, плечистый, с веселыми искрами в глазах. Вадим был похож на него.
Она листала страницы, погружаясь в прошлое. Вот бабушка с подругами на каком-то празднике. Лица женщин были едва различимы — то ли время не пощадило эмульсию, то ли фотограф был неумелым и смазал кадр. Но поза бабушки читалась четко: прямая спина, гордо поднятый подбородок. Даже среди веселья она оставалась «железной леди».
Дальше шли фотографии родителей. Мама, папа, маленький Вадим в коляске. Вадим делает первые шаги. Вадим на руках у бабушки. Вадим, Вадим, Вадим…
Полина листала альбом, и сердце сжималось. Её фотографий почти не было. Вот групповой снимок из детского сада, где она стоит с краю. Вот школьная линейка — она где-то во втором ряду. Ни одного портрета. Ни одного снимка, где бабушка обнимала бы её так же крепко, как брата.
— Нашла что-то интересное? — Вадим вошел в комнату с ведром воды, расплескивая её на ходу.
— Фотографии, — глухо ответила Полина. — Смотри, ты тут совсем мелкий. Голый на пляже.
Вадим поставил ведро и плюхнулся рядом на пол.
— О, прикол! А это кто? Батя? Ух, какие усы! Слушай, а тебя чего так мало? Ты что, от фотографа пряталась?
— Не знаю, — пожала плечами Полина. — Наверное, нефотогеничная была.
Она отложила альбом и заглянула глубже в коробку. Там, под ворохом поздравительных открыток и писем, лежал плотный конверт из коричневой бумаги. Никаких надписей. Только сургучная печать, давно треснувшая.
— Что там? Клад? Карта сокровищ? — оживился Вадим.
— Сейчас узнаем.
Полина надорвала край конверта. Внутри лежали сложенные вчетверо листы бумаги. Бумага была старой, советской, сероватого оттенка. Она осторожно развернула первый лист.
Это было свидетельство о рождении. «Кузнецова Полина Алексеевна». Дата рождения: 12 мая 1993 года. Родители: Кузнецов Алексей Иванович, Кузнецова Елена Павловна.
Вроде всё верно. Её родители. Её дата.
Но под свидетельством лежал ещё один документ. Официальный бланк с гербовой печатью. Решение суда.
Полина пробежала глазами по строчкам, и буквы начали расплываться.
«…об удочерении несовершеннолетней… отказ матери… лишение родительских прав… передать на воспитание…»
Она перечитала еще раз. Медленно. Вдумываясь в каждое слово.
«На основании заявления граждан Кузнецовых… удочерить девочку, рожденную гражданкой Сидоровой Мариной Ивановной, 12.03.1974 г.р., от которой последняя отказалась в родильном доме №4… Присвоить ребенку фамилию Кузнецова…»
Мир качнулся. Полина схватилась рукой за край комода, чтобы не упасть, хотя и так сидела на полу. В ушах зашумело, как будто рядом пронесся скорый поезд.
— Поль, ты чего? — голос Вадима звучал испуганно. — Ты побледнела. Тебе плохо? Воды?
Она молча протянула ему бумагу. Рука дрожала так сильно, что лист ходил ходуном.
Вадим взял документ, прищурился, вчитываясь в машинописный текст. Его губы беззвучно шевелились. Через минуту он поднял на сестру глаза. В них больше не было той беспечной веселости. Только растерянность и шок.
— Это что… это правда? — прошептал он. — Ты… приемная?
— Выходит, что так, — голос Полины был чужим, хриплым. — Мама с папой меня удочерили. Прямо из роддома.
Она начала судорожно перебирать остальные бумаги в конверте. Вот медицинская справка из дома малютки. Вот характеристика на биологическую мать — «ведет асоциальный образ жизни, алкогольная зависимость».
А под ней — сложенный втрое лист тетрадной бумаги. Почерк бабушки, знакомый до боли. Черновик письма.
«Леночка, я понимаю твоё желание. Но подумай хорошенько — чужая кровь. Ты не знаешь, что в ней. Мать-алкоголичка, отец неизвестен… А если это вылезет в характере девочки? Ты готова с этим жить? Вадька у вас уже есть, здоровый мальчик. Зачем тебе чужое горе на шею вешать? Я, конечно, против не пойду, ты взрослая. Но совесть свою очистить хочу — предупредила. Твоя свекровь, Анна».
Полина прочитала эти строки один раз. Потом ещё. Буквы плясали перед глазами.
Пазл сложился. Мгновенно, жестко, безжалостно.
Вот почему бабушка всегда смотрела на неё с легким прищуром, словно искала изъян. Вот почему она говорила: «Вся в мать пошла, такая же вертлявая», хотя Полина никогда не понимала, о чем речь, ведь мама была спокойной женщиной. Бабушка имела в виду не ту маму, которая вырастила, а ту, которая бросила.
— Она знала, — прошептала Полина, глядя в одну точку. — Бабушка знала с самого начала. И никогда не хотела меня. Я для неё была чужой. Чужая кровь. Гены той, другой женщины.
— Подожди, — Вадим потряс головой. — Но родители же… Они тебя любили. Они никогда…
— Родители любили, да. Они хотели дочь. А у них уже был ты, но они хотели еще. Может, у мамы не получалось больше родить? Не знаю… Они умерли слишком рано, чтобы я могла спросить.
Родители погибли в аварии, когда Полине было двадцать, а Вадиму двадцать два. Тогда бабушка переехала к Полине, в её маленькую однушку, и стала главой семьи. Полина спала на раскладушке на кухне три года, пока не накопила на съемную квартиру побольше.
— Поэтому она всё оставила тебе, — Полина горько усмехнулась. — Не потому что ты мужчина. А потому что ты — её. Родной. Её кровь, её продолжение. А я — кукушонок. Подкидыш. Она боялась, что «дурная наследственность» вылезет. Что я пропью квартиру, пущу всё по ветру. Она мне просто не верила. Никогда не верила.
За окном хлынул ливень. Резко, будто кто-то перевернул ведро. Барабанная дробь по ржавой крыше заглушила всё остальное. Через минуту в углу комнаты что-то глухо застучало — с потолка начала капать вода. Полина машинально подставила под струйку пустое ведро.
Слезы, которые она сдерживала всю неделю, наконец прорвались. Полина закрыла лицо руками и разрыдалась. Громко, навзрыд, выплескивая всю боль отвергнутого ребенка, который тридцать лет пытался заслужить любовь, которую ему изначально не собирались давать.
Вадим сидел рядом, растерянный, неловкий. Он несколько раз открывал рот, но так и не произнес ни слова. Потом неуклюже обнял сестру за плечи и притянул к себе.
Они сидели так долго. Дождь барабанил по крыше. Вода мерно капала в ведро. Где-то скрипнула половица.
— Ей было девятнадцать, — вдруг сказала Полина, вытирая мокрое лицо рукавом. — Этой женщине. Марине Сидоровой. Ей было девятнадцать лет, когда она меня родила. Она была младше, чем я сейчас.
— Поль…
— Девятнадцать, Вадь. Я в девятнадцать на первом курсе экзамены сдавала. А она… одна, с алкоголизмом, неизвестно в каких условиях. Наверное, ей было страшно.
— Наверное, — тихо согласился Вадим.
Они помолчали.
— Знаешь, что самое обидное? — Полина подняла на брата красные, опухшие глаза. — Не то, что она меня не любила. Бабушка. А то, что я всё равно старалась. Из кожи вон лезла. А она просто… ждала, когда я облажаюсь. Когда «плохие гены» проявятся. И я ни разу не дала ей этого повода. Ни разу! А она всё равно не поверила.
Вадим молчал. Он смотрел на письмо в руках Полины, на выцветшие чернила бабушкиного почерка.
— Я всегда чувствовал, что мне легче, — наконец сказал он. — Что с меня меньше спрашивают. Думал, просто она ко мне добрее. Или я удобнее. Не думал, что… — Он запнулся. — Что причина в этом.
— Теперь знаешь.
Вадим сжал губы. Потом резко встал, прошелся по комнате. Остановился у окна, глядя на серую стену дождя.
— Может, она просто старая была, — неуверенно начал он. — Не понимала, что…
— Вадим, ей было за шестьдесят, когда меня удочерили, — перебила Полина. — Не за восемьдесят. Она всё прекрасно понимала.
Он кивнул. Помолчал ещё.
— Слушай, — сказал он, по-прежнему не оборачиваясь. — Насчет завещания. Я… Мне это всё не нравится. Совсем.
— Это её воля.
— К чёрту её волю, — резко обернулся Вадим. — Мы этот дом продадим и деньги поделим поровну. И вклад тоже. Я…
— Вадь…
— Дай договорить! — Он сел обратно на пол, тяжело. — Я, конечно, балбес и деньги люблю. Но я не падаль. Ты мне не чужая. Понял? Ты мне ближе всех этих… кровных родственников. Кто со мной в больнице сидел, когда я ногу сломал? Ты. Кто меня от кредиторов отмазывал? Ты. Кто последние три года бабку возил по врачам, пока я… пока я делал вид, что занят?
— Ты действительно был занят.
— Ну да, пивко с друзьями — это очень важное дело, — он криво усмехнулся. — Хватит меня оправдывать. Я сачковал. А ты тянула всё. И вот это… — он ткнул пальцем в сторону бумаг, — вот это несправедливо. Нет, вообще, это… это мерзко.
Полина посмотрела на брата. На его сжатые челюсти, на гневные искорки в глазах.
— А насчет денег, — продолжил Вадим, — делим всё пополам. Без вариантов. Я старший брат, я решаю.
Полина долго молчала. Потом покачала головой.
— Дом — пополам. Мы оба тут корячимся, это справедливо. А вклад бабушкин оставь себе.
— Ты чего?!
— Это её воля, Вадь. Пусть так и будет. Я не хочу брать то, что она мне не хотела давать. Мне эти деньги счастья не принесут.
— Поль, ты в своем уме? Там приличная сумма!
— Я не дура и не мученица, — твердо сказала Полина. — Я просто… освободилась. Понимаешь? Мне больше не нужно её одобрение. И её деньги — это как попытка купить индульгенцию. Не хочу. Я сама заработаю. Я же умная.
— Ты упертая! — Вадим вскочил, забегал по комнате. — Ты что, святой хочешь быть? Или мне всю жизнь виноватым ходить? Бери деньги и не изображай из себя… из себя…
— Кого? — спокойно спросила Полина.
— Не знаю! Просто бери! Это несправедливо, понимаешь?! Ты имеешь право на эти деньги!
— Может быть, — Полина встала, отряхнула джинсы. — Но я не хочу. Это моё решение, Вадим. Уважь его.
Он стоял напротив, красный, взъерошенный. Потом выдохнул, провел ладонями по лицу.
— Ты невыносимая.
— Знаю.
— Упрямая как…
— Как бабушка? — усмехнулась Полина. — Нет, Вадь. Я просто сама по себе.
Они помолчали. Дождь начал стихать, превращаясь в монотонное постукивание.
— Ладно, — наконец сдался Вадим. — Но если передумаешь — скажешь. В любой момент. Договорились?
— Договорились.
Он кивнул. Потом посмотрел на бумаги, разбросанные по полу.
— А что ты с этим делать будешь?
Полина подняла письмо бабушки, решение суда, медицинские справки. Она долго смотрела на них. Потом аккуратно сложила обратно в конверт.
— Оставлю, — сказала она. — Это моя история. Какая есть. Пусть лежит.
Она задвинула коробку обратно в ящик.
— А теперь давай работать, — скомандовала она. — Полы не мыты, печку надо растопить, а то к ночи окочуримся.
— Сейчас, — Вадим вышел в сени за дровами.
Полина осталась одна. Взяла ведро с водой, тряпку. Села на корточки и начала мыть пол.
Через минуту вернулся Вадим с охапкой дров, споткнулся о порог и выронил половину поленьев. Они с грохотом покатились по комнате.
— Чёрт! Прости!
— Вадим, я только что помыла!
— Ну я случайно! Ты же знаешь, я неуклюжий!
— Ты не неуклюжий, ты невнимательный! Собери давай!
Вадим торопливо начал подбирать поленья, снова споткнулся, чуть не наступил в ведро с водой. Полина вскинула руки:
— Да стой ты на месте! Я сама!
— Я помогаю!
— Помогаешь мне сходить с ума! Стой там, у печки, и не двигайся!
Они замерли, глядя друг на друга. И вдруг Полина фыркнула. Вадим тоже усмехнулся. Через секунду они оба смеялись — негромко, устало, но по-настоящему.
— Идиот, — сказала Полина без злости.
— Сама такая, — отозвался Вадим.
Она снова принялась мыть пол. Вадим осторожно, стараясь не мешать, начал растапливать печь. Скоро в комнате запахло дымом и сухим жаром. Дождь за окном почти прекратился. В углу по-прежнему мерно капала вода — нужно будет чинить крышу перед продажей.
Полина терла половицы, смывая въевшуюся грязь. Тёрла методично, сосредоточенно. Дом постепенно становился чище.
— Поль, — окликнул её Вадим.
— М?
— Ты правда моя сестра. Не важно, что там в документах написано.
Полина выпрямилась, посмотрела на него. Он стоял у печки, освещённый неровным светом огня, и впервые за весь день выглядел серьёзным.
— Знаю, — сказала она. — Спасибо.
Они обменялись короткими кивками. Потом вернулись к работе.
Дом потихоньку оживал. В печи трещали дрова. На вымытом полу блестели влажные разводы. За окном проглянуло бледное солнце.
Полина подошла к зеркалу на стене, протерла его тряпкой. Оттуда на неё смотрела молодая женщина. Уставшая, с покрасневшими глазами, но спокойная.
— Привет, Полина Алексеевна, — сказала она своему отражению. — Будем знакомы.
Она провела рукой по стеклу, стирая последние разводы, и вернулась к работе.
Дом нужно было закончить убирать. Завтра приедет риелтор. Жизнь продолжалась.
Спасибо за прочтение 👍