Запах в квартире стоял тяжелый, сладковато-приторный — смесь корвалола, старой пыли и того специфического аромата, который неизбежно появляется там, где живет тяжелобольной человек. Я открыла форточку на кухне, надеясь впустить хоть немного свежего ноябрьского воздуха, но вместо этого в комнату ворвался сырой, промозглый ветер, швырнувший в стекло горсть мелких дождевых капель.
— Лена! Ле-на! — донеслось из дальней комнаты. Голос был скрипучим, требовательным, с теми капризными нотками, от которых у меня мгновенно начинала ныть шея.
Я глубоко вздохнула, на секунду прикрыла глаза, собирая остатки терпения в кулак, и выключила чайник. Чая попить, видимо, опять не удастся.
Валентина Михайловна полусидела на кровати, обложенная подушками. Её лицо, когда-то красивое и властное, теперь осунулось, приобрело землистый оттенок, но глаза горели всё тем же неугасимым огнем недовольства. Одеяло было сбито на пол — верный знак того, что она снова пыталась встать, хотя врач строго-настрого запретил нагрузки после второго инсульта.
— Почему я должна кричать на всю квартиру? — сразу пошла она в атаку, стоило мне переступить порог. — У меня в горле пересохло, воды не допросишься. Бросили старуху, конечно, кому я нужна...
— Валентина Михайловна, я была на кухне, ставила чайник, — спокойно ответила я, поднимая одеяло и поправляя простынь. — Вот ваша вода, на тумбочке, руку протянуть.
Она скосила глаза на стакан, будто видела его впервые.
— Несвежая. Там пузырьки уже. Принеси новой, холодной, но не ледяной. И поправь мне подушку, у меня шея затекла.
Я молча взяла стакан. Спорить было бесполезно. За последние полгода я выучила это правило лучше, чем таблицу умножения. Любое возражение вызывало бурю, скачки давления и последующий вызов скорой помощи, после которого виноватой снова оказывалась я.
Мой муж, Андрей, в это время был на работе. Он пахал в две смены, чтобы оплачивать лекарства, памперсы, специальные мази от пролежней и качественные продукты, которые его мать часто отказывалась есть, требуя то икры, то какой-то особенной пастилы, которую «в детстве любила Вика».
Вика. Виктория. Свет в окошке.
Пока я ходила на кухню за «правильной» водой, в комнате зазвонил телефон. Я замерла в коридоре, прислушиваясь. Тон свекрови изменился мгновенно. Куда делась скрипучесть и капризность? Голос зазвучал мягко, почти елейно.
— Викуля! Доченька! Радость моя... Да ты что? Ой, какая умница. Конечно, конечно. Не переживай за меня, солнышко, я держусь. Скриплю потихоньку. Да, Андрюша работает, а Лена... ну, Лена здесь, да. Ухаживает. Куда ж она денется.
Стакан едва не треснул в моих пальцах. «Куда ж она денется». В этой фразе была вся суть моего существования в этом доме.
Вернувшись в комнату, я застала конец разговора. Валентина Михайловна сияла, глядя на экран смартфона, который мы купили ей специально для видеосвязи.
— Ну всё, целую, моя рыбка. Отдыхай, тебе вредно переутомляться, там у вас климат такой... влажный. Береги себя.
Она положила телефон на грудь и блаженно закрыла глаза. Я поставила воду на тумбочку.
— Вика звонила? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
— Звонила, — с гордостью выдохнула свекровь. — У неё там столько дел, столько забот. Квартиру новую обустраивают, ремонт затеяли. Викуся говорит, рабочие такие криворукие попались, ей приходится самой за всем следить, нервничает бедная. А у неё мигрени.
Я не сдержалась:
— Валентина Михайловна, у вас вообще-то инсульт был. И вы лежите, не встаете. Может, Вике стоило бы приехать? Хоть на неделю. Андрею тяжело, мне тоже непросто совмещать удаленную работу и уход.
Свекровь резко открыла глаза. В них снова вспыхнул холодный, злой огонек.
— Что ты выдумываешь? Куда ей ехать? Через всю страну трястись? У неё семья, муж, работа ответственная. И здоровье слабое, она с детства у меня как цветочек тепличный. Ей нельзя расстраиваться, видеть меня в таком... состоянии. Это для неё травма будет.
— А для меня не травма? — тихо спросила я. — Я ведь вам чужой человек, по сути.
— Ты? — она усмехнулась, и эта усмешка исказила её лицо. — Ты, Лена, крепкая. Двужильная. Из простой семьи, привыкшая. Что тебе сделается? И потом, ты за моим сыном замужем. Это твой долг.
Свекровь решила, что я обязана ухаживать за ней вместо её дочери, просто потому что «Вику жалко», а меня — нет.
Этот разговор, как и сотни других, закончился ничем. Я просто пошла готовить обед, перемалывая в мясорубке куриное филе для паровых котлет.
Вечером пришел Андрей. Он выглядел серым от усталости, под глазами залегли темные круги. Первым делом он зашел к матери. Я слышала через стенку, как она жалуется ему на меня: суп был недосолен, подушку поправила не так, смотрела волком, форточку открыла специально, чтобы её просквозило. Андрей бубнил что-то успокаивающее, потом вышел на кухню и без сил опустился на табурет.
— Лен, ну ты же знаешь её, — виновато сказал он, принимая из моих рук тарелку с ужином. — Болезнь портит характер. Не принимай близко к сердцу.
— Болезнь? — я села напротив. — Андрей, она всегда такой была. Просто сейчас это обострилось. Почему Вика не едет? Мы звонили ей месяц назад, просили помощи. Она сказала, что у неё «период ретроградного Меркурия» и ей нельзя путешествовать. Ты серьезно это терпишь?
Муж отложил вилку и потер лицо ладонями.
— А что я могу сделать, Лен? Притащить её силой? Мама сама ей говорит: «Не приезжай». Она бережет Вику. Вика — младшая, любимая. Так уж повелось.
— А ты? Ты старший, нелюбимый?
— Я — мужчина. Я должен справляться. И ты... Лен, спасибо тебе. Я понимаю, как это дико звучит, но я без тебя просто не выдержу.
Он уткнулся лбом мне в плечо. Я погладила его по жестким, начавшим седеть волосам. Мы жили в квартире свекрови — свою мы сдавали, чтобы оплачивать этот бесконечный медицинский марафон, а ипотеку за нашу строящуюся «трешку» никто не отменял. Мы были заложниками обстоятельств, совести и родственных уз, которые душили покрепче любой удавки.
Дни тянулись вязкой, серой чередой. Ноябрь сменился декабрем. Зима выдалась снежной, но мы видели её только из окна. Жизнь сузилась до маршрута: комната свекрови — кухня — ванная — аптека.
Валентина Михайловна слабела, но её характер, казалось, только крепчал, словно вся жизненная сила уходила в язвительность.
— Ты опять купила дешевые пеленки, — ворчала она, когда я меняла ей постель. — Они жесткие, трут кожу. Экономишь на мне? Конечно, ждете, когда освободится квартира.
— Эти пеленки самые дорогие в аптеке, импортные, — монотонно отвечала я, поворачивая её грузное тело на бок. — Потерпите немного.
— Ой, не ври! Я видела чек на тумбочке!
— Это чек за продукты.
— Вика бы такого не допустила... Вика бы нашла лучшие. Она мне прислала посылку, видела? Крем для лица. Французский! Заботится.
Посылка действительно пришла. В ней лежал дорогой антивозрастной крем, который сейчас был свекрови нужен как рыбке зонтик, и открытка с золотым тиснением: «Мамулечка, поправляйся! Люблю, целую, твоя Викуся». Валентина Михайловна заставила поставить эту открытку на самое видное место, рядом с иконами. Крем она требовала наносить ей на лицо каждое утро, хотя кожа от этого только жирнилась, а запах французских отдушек смешивался с запахом лекарств, создавая невыносимое амбре.
Ближе к Новому году состояние ухудшилось. Начались ночные бредни. Она звала то своего покойного мужа, то Вику, то ругалась с кем-то невидимым. Мы с Андреем спали по очереди, по два-три часа.
Как-то ночью, когда Андрей дежурил у постели матери, я не смогла уснуть. Села на кухне, включила тусклую лампу над столом. Посмотрела на свои руки — огрубевшие, с трещинами от хлорки на костяшках. Ногти коротко острижены, кутикула воспалена. Я не помнила, когда последний раз делала маникюр. Не помнила, когда последний раз смеялась.
Дверь тихо скрипнула. Вошел Андрей, прикрыл за собой створку.
— Не спится?
— Не спится.
Он сел напротив, протянул руку через стол. Я положила свою ладонь в его. Мы сидели молча, в полутьме, держась за руки, как два утопающих, которым больше не за что ухватиться. Слов не было. Они закончились где-то между ноябрем и декабрем.
— Мы выдержим, — наконец прошептал он.
Я не ответила. Не знала, правда это или ложь.
В одну из таких ночей, когда за окном выла метель, а в квартире было душно от раскаленных батарей, я снова сидела у постели свекрови. Андрей только что ушел подремать. Валентина Михайловна вдруг затихла, перестала метаться и открыла глаза. Взгляд был на удивление ясным, осознанным. Таким ясным я его не видела уже несколько месяцев.
Она долго смотрела на меня. Я даже немного испугалась — привыкла к мутному, расфокусированному взору или злому прищуру. А тут — изучающий, тяжелый взгляд.
— Устала? — вдруг спросила она. Голос прозвучал хрипло, но четко.
Я вздрогнула.
— Устала, Валентина Михайловна. Все устали. Спите.
— Вика не приедет, — это был не вопрос, а утверждение.
— Не приедет. У неё дела.
Свекровь чуть скривила губы, но на этот раз не в улыбке умиления. Она попыталась пошевелить рукой, нащупывая край одеяла.
— Красивая она у меня, Вика. Удачливая.
— Да, красивая, — согласилась я, лишь бы не спорить.
— А ты... обычная. Серая мышь. Но упрямая.
— Спасибо на добром слове, — я потянулась за градусником, но она слабо качнула головой, останавливая меня.
— Андрей тебя любит. Дурак, а любит.
— Почему дурак?
— Потому что я его так воспитала. Чтобы был удобным. И ты удобная. Вы с ним два сапога пара. Тягловые лошади.
Мне стало обидно до слёз. Даже сейчас, возможно в последние дни перед переводом в стационар, она не могла без яда.
— Знаете что, Валентина Михайловна, — тихо, но жестко сказала я. — Мы не удобные. Мы просто люди. У которых есть совесть. А у вашей Вики совести нет. И вы это знаете, просто признать боитесь. Потому что если признаете, то окажется, что вы всю жизнь вкладывали душу в пустышку.
Я испугалась своих слов. Думала, сейчас начнется истерика, крик. Но она молчала. Просто смотрела на меня в упор, и в глубине её глаз что-то ворочалось — темное, тяжелое, как камни на дне реки.
— Воды дай, — наконец прохрипела она.
Я напоила её. Она отвернулась к стене и больше не проронила ни слова до самого утра.
Январь прошел в тумане. Врачи сменяли друг друга, капельницы, уколы. Вика звонила реже, ссылаясь на занятость после праздников. «Мамуль, ну ты же понимаешь, отчетный период, голова кругом. Лене привет, пусть держится».
Я заметила странное: Валентина Михайловна перестала расплываться в улыбке, слушая эти звонки. Она только кивала, глядя в потолок, и односложно отвечала: «Да», «Нет», «Поняла». Иногда я ловила её взгляд, когда она думала, что я не вижу. Она смотрела на меня из-под полуопущенных век — долго, задумчиво, будто взвешивала что-то на невидимых весах.
Однажды утром, когда я меняла ей постель, она вдруг сказала:
— Вика вчера звонила. Говорит, весной приедет. Когда потеплеет.
— Это хорошо, — машинально ответила я, расправляя простыню.
— Не приедет, — свекровь усмехнулась одними уголками губ. — Весной у неё отпуск на море. Она уже билеты купила, в сторис выложила. Думает, я не вижу.
Я замерла, держа в руках подушку.
— Валентина Михайловна...
— Ничего. Всё правильно. Я сама её такой вырастила. Чтобы всегда была при своих интересах. Получилось.
Она отвернулась, и разговор закончился. Но что-то изменилось. Я это чувствовала.
В начале февраля был один странный день. Валентина Михайловна проснулась необычно спокойной. Не кричала, не капризничала. Ела молча, смотрела в окно. Вечером попросила Андрея принести из шкафа старый фотоальбом. Они долго сидели, перелистывали страницы. Я слышала сквозь дверь обрывки разговора:
— Помнишь, как я вас на дачу возила? Ты упал с яблони, руку сломал...
— Помню, мам.
— А Вика плакала. Говорила, что ей страшно одной в доме оставаться. Я тебя в больницу на такси отправила с соседкой, а сама с ней сидела.
— Мам, не надо...
— Надо, Андрюша. Мне надо вспомнить.
Через неделю после этого разговора случилось то, чего я не ожидала. Обычным февральским утром. Андрей ушел на работу, я кормила её с ложечки перетертым супом. Она съела пару ложек, потом оттолкнула мою руку. Посмотрела на меня тем самым странным, долгим взглядом.
— Позови нотариуса, — вдруг сказала она. Четко и внятно.
Я опешила.
— Кого? Валентина Михайловна, вы о чем?
— Нотариуса. Запиши телефон. У меня в записной книжке, старой, коричневой. Петр Исаакович. Звони сейчас. Срочный выезд. Деньги в шкатулке возьми.
— Зачем? У вас же написано завещание, вы говорили. На Вику и Андрея пополам.
— Звони! — рявкнула она с неожиданной силой. — Пока я в уме. Быстро!
Я позвонила. Мне было не по себе. Казалось, это какая-то агония, последний всплеск. Нотариус, пожилой мужчина с портфелем, приехал через полтора часа. Он выгнал меня из комнаты. Они беседовали минут сорок. Я слышала голоса, шуршание бумаг, даже смех — хриплый, надорванный смех свекрови. Потом нотариус вышел, серьезно посмотрел на меня и сказал:
— Она просила передать, что вы молодец. И что воды вы той ночью подали правильной.
Я не поняла, кивнула растерянно. Он уехал.
Когда я зашла к ней, она лежала с закрытыми глазами, бледная как полотно.
— Валентина Михайловна?
— Уйди, — прошептала она, не открывая глаз. — Я спать хочу. И... Лена.
— Да?
— Спасибо. За всё.
Это были последние слова, которые я от неё услышала в сознании. К вечеру начался резкий кризис. Врачи настояли на срочной госпитализации. Её увезли на скорой, и я смотрела вслед мигающим огням, чувствуя странную пустоту.
Три недели она провела в реанимации. Врачи не давали прогнозов. Мы с Андреем приезжали каждый день, но видеть её не пускали. Только раз в три дня — на пять минут, через стекло.
Вика прилетела на второй день после госпитализации. Она ворвалась в больницу в черном дизайнерском пальто с огромным букетом роз.
— Где мама? Как она? Почему мне сразу не позвонили?
— Мы звонили, — устало ответил Андрей. — Ты сбросила. Три раза.
— У меня был важный эфир! Я не могла... — Вика запнулась, увидев наши лица. — Ну... я же приехала. Вот, цветы принесла.
— Ей нельзя цветы в реанимацию, — сказала я.
Вика простояла у окна реанимации десять минут, всхлипывая в платок, потом сказала, что ей нужно в отель, «прийти в себя от шока». Больше в больницу она не приезжала. Звонила каждый вечер, спрашивала о состоянии, но ни разу не предложила посидеть с нами, разделить дежурства.
На двадцать первый день врачи сообщили, что состояние стабилизировалось. Валентину Михайловну перевели в обычную палату. Она была слаба, почти не говорила, но была в сознании.
Вика уехала через неделю.
— Мне нужно возвращаться, — объяснила она. — У меня контракты, обязательства. Но я буду на связи. И как только маме станет лучше, я заберу её к себе. Обязательно.
Мы кивнули. Никто не верил.
Валентину Михайловну выписали через месяц. Она вернулась домой другим человеком — тихим, задумчивым. Злость куда-то ушла. Она больше не кричала, не требовала. Просто лежала, смотрела в окно и иногда просила почитать ей вслух.
Однажды вечером, когда я приносила ей ужин, она вдруг сказала:
— Лена, ты хорошая. Прости меня за всё.
Я замерла с подносом в руках.
— За что, Валентина Михайловна?
— За всё, — повторила она и отвернулась к стене.
Прошло еще два месяца. Врачи говорили о медленном восстановлении, о возможной реабилитации. Но однажды утром Валентина Михайловна не проснулась. Тихо, без мучений. Сердце просто остановилось во сне.
День прощания выдался серым и дождливым. Вика прилетела за час до церемонии. Она ворвалась в зал в том же черном пальто, с теми же розами, и сразу же, картинно зарыдав, бросилась к закрытому гробу.
— Мамочка! Мамулечка! Как же так!
Она плакала красиво, кинематографично. Люди сочувственно шептались: «Как убивается дочь, бедняжка». Я стояла рядом с Андреем, чувствуя себя опустошенной. У меня не было сил на слезы. Я выплакала их все за эти месяцы у её кровати. Андрей держал меня за руку, его ладонь была холодной и влажной.
Я смотрела на Вику и вдруг почувствовала не злость, а что-то похожее на жалость. Она потеряла мать дважды: когда не приехала — и сейчас. И она, наверное, даже не понимала этого. Продолжала играть роль любящей дочери, искренне веря в свою правоту.
На поминках Вика взяла слово. Она говорила долго, проникновенно. О том, какая мама была святая женщина, как они были близки духовно, как она чувствовала её боль на расстоянии.
— Я хотела забрать её к себе, в Москву, — врала она, глядя честными, заплаканными глазами на родственников. — Но мама так любила эту квартиру, этот город... Она не хотела быть обузой. Она всегда говорила: «Викуля, живи, радуйся».
Я сидела, опустив голову, и мешала ложкой кутью. Мне хотелось встать и уйти. Хотелось крикнуть: «Ты не забрала её, потому что тебе было плевать! Ты даже на звонки не всегда отвечала!». Но я молчала. Какой смысл? Маму уже не вернешь, а устраивать скандал на поминках — последнее дело.
После Вика осталась в квартире. Она вела себя по-хозяйски. Ходила по комнатам, оценивающе оглядывала мебель, перебирала вещи в шкафах.
— Этот хлам надо выбросить, — говорила она, указывая на старый сервант. — Квартиру будем продавать, скорее всего. Андрей, ты как думаешь? Деньги пополам, как мама и хотела. Мне сейчас очень нужны средства, мы расширяем бизнес.
Андрей мрачно кивал. Ему было все равно. Он просто хотел, чтобы это закончилось.
— Надо только вступление в наследство оформить и всё такое, — щебетала Вика, упаковывая мамин хрусталь в коробки. — Но я думаю, можно уже риелтора искать. Лена, ты прибери тут пока, вымой всё с хлоркой, запах все-таки... специфический остался.
Меня передернуло. «Прибери тут». Опять.
— Вика, мы сами разберемся, — резко сказал Андрей.
— Ой, да ладно тебе, братик. Я же помочь хочу. Организовать процесс.
День оглашения завещания наступил через положенный срок. Мы все собрались в кабинете того самого нотариуса, Петра Исааковича. Вика сидела, закинув ногу на ногу, нервно теребила сумочку, но выглядела уверенной. Она уже, наверное, мысленно потратила свою долю. Андрей был спокоен и безучастен. Я просто хотела, чтобы эта формальность закончилась, и мы могли наконец начать жить своей жизнью, пусть и с ипотекой.
Нотариус надел очки, пошуршал бумагами и монотонным голосом начал читать.
— «Я, Смирнова Валентина Михайловна, находясь в здравом уме и твердой памяти...»
Вика нетерпеливо постукивала каблуком по паркету.
— «...все свое имущество, а именно: квартиру, расположенную по адресу..., дачный участок в садовом товариществе "Весна", а также все денежные вклады, завещаю...»
Нотариус сделал паузу и посмотрел поверх очков на нас. В кабинете повисла тишина. Слышно было, как тикают часы на стене.
— «...завещаю своей невестке, Смирновой Елене Сергеевне».
Тишина стала абсолютной. Я подумала, что ослышалась. Андрей поднял голову, в его глазах читалось искреннее изумление.
— Что? — голос Вики сорвался на визг. — Кому? Вы ошиблись! Там должно быть «дочери Виктории»! Или «детям»! Читайте заново!
— Здесь нет ошибки, — спокойно ответил нотариус. — Это последняя воля покойной, оформленная в полном соответствии с законом. Предыдущее завещание аннулировано.
— Это подделка! — Вика вскочила, её лицо пошло красными пятнами. — Она была невменяемая! Она была на лекарствах! Эта... эта крыса её заставила! — она ткнула в меня пальцем с длинным маникюром. — Вы её опоили! Вы надавили на больную старуху!
— Виктория Михайловна, — ледяным тоном осадил её нотариус. — Я лично беседовал с Валентиной Михайловной в течение сорока минут. Она была абсолютно адекватна, отвечала на мои вопросы четко и осознанно. Более того, она настояла на видеофиксации всей процедуры, предвидя возможные споры. При необходимости я предоставлю запись в суд. Также был проведен тест на дееспособность, который она прошла без замечаний.
Вика замерла, хватая ртом воздух.
— Видео?
— Да. И еще она оставила письмо. Лично для вас, Виктория, и для Елены.
Он протянул два конверта.
Вика вырвала свой, разорвала его дрожащими руками. Пробежала глазами по строчкам. Я видела, как меняется её лицо — от ярости к растерянности, а потом к какому-то детскому, обиженному выражению. Губы задрожали. Она перечитала письмо еще раз, медленнее, и вдруг её плечи поникли.
— Она... она меня ненавидела, — прошептала Вика, и в голосе впервые прозвучало что-то настоящее, без наигранности. — Всю жизнь я думала... а она...
Она скомкала бумагу, схватила сумку и выбежала из кабинета. Дверь хлопнула, но не так громко, как я ожидала. Скорее устало.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Нотариус протянул мне мой конверт.
— Возьмите, Елена Сергеевна. Это ваше.
Дрожащими пальцами я вскрыла плотную бумагу. Почерк был неровным, пляшущим — писала она, видимо, с огромным трудом, в те самые минуты, пока я звонила нотариусу.
«Лена.
Я знаю, ты сейчас удивлена. Может, даже испугалась. Не бойся. Я не сошла с ума.
Я всю жизнь любила Вику. Боготворила её. Думала, она — мое лучшее творение. Красивая, легкая, не такая, как мы с Михалычем, простые работяги. Я все ей отдавала. А она брала. Брала и улыбалась.
А когда я слегла, я поняла одну вещь. Любовь — это не открытки и не звонки раз в месяц. Любовь — это когда тебе памперсы меняют и терпят твой яд, потому что не могут бросить человека в беде.
Я видела, как ты на меня смотрела. Злилась, уставала, ненавидела, наверное. Но делала. А моя любимая Вика даже не приехала, потому что "травмироваться" боялась.
Я не стала доброй под конец, Лена. Не надейся. Я просто стала справедливой. Ты заслужила эту квартиру. Ты её заработала. Каждой бессонной ночью, каждой ложкой каши, которую в меня впихивала.
А Вике... Вике я оставила урок. Может, хоть это её чему-то научит. Хотя вряд ли.
Живите с Андреем. Он хороший мужик, хоть и тюфяк. Береги его. И... спасибо тебе. Воды ты мне тогда подала правильной.
Валентина Михайловна».
Я опустила письмо. Слезы, которые не текли раньше, вдруг хлынули потоком. Андрей обнял меня за плечи, заглядывая в листок.
— Что там, Лен?
Я молча протянула ему письмо. Он читал, и его лицо светлело, словно с него спадал многолетний груз вины.
Мы вышли из нотариальной конторы на улицу. Был март, звенела капель, воздух пах мокрым асфальтом и чем-то новым, весенним. Где-то далеко, в другом городе, металась Вика, пытаясь понять, что же произошло.
Андрей сжал мою руку.
— Поедем домой?
Я посмотрела на него. Домой. Это теперь та квартира, где я провела полгода ада. Где в каждом углу будет стоять её тень. Где пахнет лекарствами и корвалолом. Где Вика никогда не появится, потому что ей теперь нечего там делать.
— Поедем, — сказала я.
Мы шли по мокрому тротуару, и я чувствовала не радость, не облегчение — а странную, тяжелую свободу. Свободу от долга, который я наконец-то выполнила. Свободу жить дальше, неся с собой груз этих месяцев, но уже не задыхаясь под ним.
Валентина Михайловна решила по-своему. И я так и не поняла до конца — это был урок для Вики, или для меня тоже.
Спасибо за прочтение👍