— Ушлые нынче пошли стервятники. Ещё тело тёплое, а они уже клюв точат о надгробие.
— Клюв сточится, если камень крепкий. А там гранит, понимаешь? Не известняк пористый, а настоящий гранит, закалённый злостью.
— Злость сжигает.
— Нет. Злость — это консервант. Она держит форму, когда любви уже не осталось.
Часть 1. Дубовый обруч и запах огня
В мастерской пахло не смертью, а жизнью — терпкой, прокалённой огнём и вымоченной в воде. Запах дуба, подвергшегося термической обработке, напоминал аромат ванили и свежеиспечённого хлеба, хотя ни того, ни другого здесь не было. Только дерево и железо.
Борис провёл ладонью по внутренней стороне клёпки — дощечки, из которых собирался будущий остов. Идеальная гладкость. Ни одной занозы, ни единой шероховатости, способной испортить вкус будущего вина. Он был бондарем, одним из немногих, кто не ушёл в штамповку фанеры, а продолжал гнуть дуб по старинке, на, так сказать, живом огне.
Его руки, грубые, потемневшие от дубильных веществ, сейчас дрожали. Несильно, едва заметно, как струна, которую только что отпустили. Он отложил тяжёлый молоток-натяг и вытер лоб тыльной стороной запястья.
Телефон на верстаке молчал, но этот молчаливый экран давил сильнее, чем металлические обручи, стягивающие древесину.
Борис знал: времени почти не осталось. Врачи не говорили о сроках прямо, прятали глаза за мониторами, сыпали терминами, но он видел всё по лицу Людмилы. Она усыхала. Как необработанная доска на солнцепёке, она теряла влагу, жизнь, цвет, превращаясь в серую, хрупкую тень той женщины, чьи сильные пальцы когда-то разминали спины клиентов, возвращая им подвижность.
Массажист и бондарь. Они оба работали руками. Оба знали цену человеческому и древесному телу. И теперь одно из этих тел предавало.
Борис снял фартук, плотный, кожаный, похожий на броню. Сегодня он должен отвезти Вику. Дочка в последнее время стала слишком тихой. Она перестала бегать, перестала смеяться, словно боялась, что громкий звук может разрушить хрупкое равновесие в квартире, где поселилась беда. Вика рисовала. Не принцесс и не замки, а чёрные деревья без листьев.
Он закрыл мастерскую. Тяжёлая дверь отсекла запах дуба. Снаружи пахло бензином и пыльным городом. Борис сел в машину, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком. Ему предстояло сделать выбор, который разорвёт его сердце: оставить жену одну ради спокойствия дочери или оставить дочь смотреть на агонию матери. Он выбрал первое, надеясь, что Люда его простит.
Часть 2. Дом с закрытыми шторами
В квартире родителей Бориса было тихо и пахло старыми книгами. Этот запах успокаивал, возвращал в детство, где самой большой проблемой была двойка по геометрии или разбитая коленка.
Сергей Иванович, отец Бориса, молча забрал у внучки рюкзак с вещами. Нина Андреевна, мать, сразу увела Вику на кухню, где на плите уже томилось что-то домашнее, уютное, но сейчас совершенно не нужное.
— Как она? — спросил отец, не глядя в глаза сыну. Он крутил в руках очки, дужка которых была замотана синей изолентой.
— Плохо, пап. Совсем плохо. Она почти не встаёт.
Борис прислонился к косяку, чувствуя, как ноги наливаются свинцом.
— Галина приехала? — тихо спросила мать, выглядывая из кухни. Вика уже сидела за столом и безучастно возила ложкой в тарелке.
— Приехала. Утром. Сказала, поможет. Посидит, пока я на работе.
— Ох, Боря... — Нина Андреевна покачала головой, вытирая руки о передник. — Глаза у неё недобрые. Я бы на твоём месте...
— Мам, не надо, — оборвал её Борис. — Какая разница, какие глаза? Жене нужна помощь. Я не могу разорваться между заказами и капельницами. Ипотеку мы закрыли, но лекарства стоят столько, что мне приходится брать по два заказа в неделю. Галина Петровна — её мать. Она не враг своей дочери.
— Своей — может и нет, — пробурчал отец, надевая очки. — А вот тебе... Ладно. Езжай. Вика пусть у нас поживёт столько, сколько нужно. Не волнуйся за неё.
Борис прошёл на кухню, поцеловал дочь в щёчку. Волосы Вики пахли детским шампунем и — едва уловимо — болезнью матери. Этот запах въелся в их одежду, в их кожу.
— Пап, ты скоро вернёшься? — спросила девочка, не поднимая глаз.
— Скоро, малыш. Маме станет лучше, и мы сразу...
Он не договорил. Врать не хотелось, а правду говорить было нельзя. Он просто сжал её худенькое плечо и вышел.
На улице стояла сухая, безветренная погода. Солнце слепило, отражаясь от витрин магазинов, но Борису казалось, что мир покрыт серой плёнкой. Он сел в машину и рванул с места. Внутри зрело нехорошее предчувствие. Теща, Галина Петровна, никогда не отличалась альтруизмом. Всю жизнь она прожила для себя, работала в архиве, тихо, незаметно, и так же тихо копила претензии к миру. Когда Люда заболела, она появлялась редко, ссылаясь на давление, на магнитные бури, на дачу. А тут вдруг — сама приехала, вызвалась помочь.
«Может, совесть проснулась?» — подумал Борис, поворачивая во двор своего дома. — «Перед концом у всех просыпается».
Часть 3. Змеиное гнездо в трёшке
Квартира встретила его тишиной. Но не той, спокойной, как у родителей, а напряжённой, звенящей.
В прихожей стояли ботинки тёщи — растоптанные, но аккуратно начищенные дешёвым кремом. Рядом висело её пальто, пахнущее нафталином и старой пудрой.
Борис прошёл в гостиную. Дверь в спальню, где лежала Люда, была приоткрыта. Оттуда доносился монотонный, бубнящий голос Галины Петровны.
— ...ты пойми, доченька, я же о тебе пекусь. Ну вот помрёшь ты, не дай бог, конечно, тьфу-тьфу, а мужик он и есть мужик. Года не пройдёт, приведёт сюда новую. Молодую, хвостом вертящую. И будет твоя Вика по углам жаться в этой квартире. А у меня — надёжно. Я бабушка, я не обижу.
Борис замер. Кровь ударила в виски, но он заставил себя не врываться. «Холодный расчёт», — вспомнилась фраза из старой книги. Нужно понять, насколько всё далеко зашло.
Он сделал шаг ближе, стараясь не скрипеть паркетом.
— Мам, — голос Люды был слаб, как шелест сухих листьев. — Квартира наша с Борей. Вика — наследница. Он отец. Он её не бросит.
— Ой, не смеши меня! — голос тёщи повысился, в нём зазвенели визгливые нотки. — Отец! Сегодня отец, а завтра «извини, дорогая, у меня новая семья». Ты о ребёнке подумала? Если ты свою долю на меня перепишешь, я сохраню. А потом Вике передам, когда совершеннолетней станет. Дарственную надо оформить. Сейчас. Сегодня. Я уже и нотариуса знакомого обзвонила, он на выезд готов, за двойной тариф, но я оплачу, у меня деньги есть...
Борис сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Вот оно что. Не помощь. Не забота. Она пришла делить шкуру.
Людмила закашлялась. Сухой, лающий кашель разрывал её грудь. Галина Петровна даже воды не подала, продолжала наседать:
— Люда, не дури. У тебя времени нет думать. Ты же видишь, ты... уходишь. Сделай доброе дело напоследок. Мать обеспечь, и дочь подстрахуй. А Борис твой, он бочки свои колотит, другую хату купит, если захочет. А эта в центре, трёшка, тут ремонт хороший...
Борис вошёл в комнату. Галина Петровна дёрнулась, как пойманная за руку воровка, но тут же нацепила маску скорбной озабоченности.
— Ой, Боренька, вернулся... А мы тут с Людочкой секретничаем.
— Слышал я ваши секреты, — голос Бориса звучал глухо, как из бочки. — Галина Петровна, вам лучше уйти. Сейчас.
— Куда это я уйду? К дочери пришла! Имею право! — заявила теща.
Люда подняла руку. Рука была тонкая, почти прозрачная, с синими венами-реками.
— Боря... выйди, — прошептала она.
— Люда? — он опешил.
— Выйди. Мне надо с мамой... закончить разговор. Принеси мне папку с документами. Ту, синюю. И воды.
Часть 4. Синяя папка и ледяной взгляд
Борис стоял на кухне, глядя на стакан с водой. Пузырьки воздуха оседали на стенках. Он ничего не понимал. Неужели она согласится? Предаст его, их труд, их одиннадцать лет жизни ради этой жадной женщины?
Он вернулся в спальню, протянул жене стакан и папку.
Людмила села на кровати, опираясь на подушки. Лицо её было серым, но глаза горели пугающим, неестественным огнём. Это была не лихорадка. Это была злость, сконцентрированная до состояния лазера. Она больше не была жертвой.
— Пей, Людочка, — засуетилась Галина Петровна, почуяв победу. Она достала из своей сумки какие-то бумаги. — Вот, я уже всё подготовила, образец скачала. Только подпись твоя нужна, а нотариус потом заверит, я договорюсь, у нас всё договорено...
Людмила медленно пила воду, не сводя глаз с матери.
— Ты хочешь долю? — спросила она. Голос стал твёрже.
— Для Вики же! И для справедливости! Я тебя растила, ночей не спала...
— Ты меня в шестнадцать лет из дома выгнала, когда я с мальчиком начала встречаться, помнишь? — спокойно спросила Люда. — Сказала, что тебе личная жизнь нужна.
— Кто старое помянет... — отмахнулась мать. — Подписывай, дочка. Тебе же легче станет. Душа успокоится.
Людмила открыла синюю папку. Достала лист бумаги. Достала ручку.
— Боря, — она не смотрела на мужа, её взгляд был прикован к переносице матери. — Включи свет поярче.
Она писала что-то быстро, уверенно. Рука не дрожала. Галина Петровна вытянула шею, пытаясь заглянуть в листок, её глаза алчно блестели.
— Вот так, правильно, умница... На меня пиши, на Галину Петровну...
Людмила поставила размашистую подпись. Потом подняла голову. В её взгляде было столько холода, что Галина Петровна невольно отшатнулась.
— На, — Люда протянула бумагу не матери, а Борису. — Убери в сейф.
— Что это? — спросила тёща, хватая воздух ртом. — Ты мне давай!
— Нет, — Люда улыбнулась. Страшной улыбкой. — Мам, ты говорила, что я скоро умру. Ты права. Но перед этим я хотела увидеть, на что ты готова ради бетона. Ты готова перешагнуть через мой труп, пока он ещё дышит.
— Ты что несёшь?! — тёща сорвалась на крик. — Неблагодарная! Я тебе жизнь дала! Отдай бумагу!
— Эта бумага — завещание, — тихо сказала Люда, и в комнате стало тихо. — Нотариально заверенное ещё неделю назад. Сегодня я просто дописала к нему распоряжение. Эту квартиру я дарю... не тебе.
— Кому?! — взвыла тёща.
— Боре. И Вике. А тебе, мама... — Люда перевела дыхание, силы покидали её с каждой секундой. — Тебе я оставляю твою двушку. И свою коллекцию диагнозов. Может, тебе пригодится.
— Ах ты дрянь! — Галина Петровна бросилась к кровати, замахнувшись сумочкой.
Борис перехватил её руку. Жёстко, до боли.
— Вон, — сказал он. Не громко, но так, что тёща обмякла. — Вон отсюда.
— Я полицию вызову! Вы меня обманули! Она невменяемая!
— Я вменяемая, — шепот Люды был едва слышен. Она откинулась на подушки, закрыв глаза. — Я просто очень злая, мама. Злость... она помогает думать. Уходи. Не хочу, чтобы Вика запомнила бабушку такой.
Галина Петровна вылетела из комнаты, проклиная всё на свете. Хлопнула входная дверь.
Борис опустился на колени перед кроватью. Он сжал руку жены. Она была ледяной.
— Ты правда это сделала? — спросил он.
Люда открыла глаза. Огонь в них угас.
— Я знала, что она придёт, Борь. Я знала. Я подготовила всё заранее. Сегодня... это был спектакль. Я хотела, чтобы ты увидел. Чтобы ты никогда... слышишь... никогда не пускал её к Вике. Она сожрёт её. Как пыталась сожрать нас.
— Люда...
— Обещай. К морю. Увези её к морю. Там воздух... чистый. Не такой, как здесь.
— Обещаю.
Она вздохнула, глубоко, судорожно, словно пытаясь напоследок надышаться этим миром, который оказался к ней так жесток. И затихла. Пальцы в руке Бориса разжались.
Часть 5. Набережная ветров
Прошло полгода. Город у моря встречал осень не слякотью, а штормами и запахом йода.
Борис сидел на лавочке, наблюдая, как Вика бегает по гальке, собирая обточенные морем стёклышки. Она смеялась. Этот звук был для него лучшей музыкой.
Квартиру они продали быстро. Спрос на трёшку в центре был велик. Борис забрал деньги, забрал инструменты, забрал дочь и уехал за две тысячи километров, туда, где горизонта не перекрывают панельные многоэтажки. Здесь он открыл небольшую мастерскую, делал сувенирные бочонки для туристов и тару для местного винзавода. Телефон в кармане завибрировал. Незнакомый номер. Борис обычно не брал, но тут почему-то нажал «принять».
— Алло? — голос в трубке был знакомым, но надломленным, жалким.
— Боря? Борис, не вешай трубку, умоляю!
Галина Петровна.
— Что вам нужно? — сухо спросил он, не сводя глаз с дочери.
— Боря, как вы? Где вы? Я ходила к вам, там чужие люди... Они сказали, вы продали всё. Боря, мне плохо. Я одна. Давление скачет, ноги не ходят. Внучку бы увидеть...
— Внучку? — Борис усмехнулся. — Ту, у которой вы хотели отобрать крышу над головой?
— Бес попутал! Я же как лучше хотела! Боря, у меня пенсия маленькая, цены растут... Помоги, а? Вы же богато живёте наверняка, деньги с квартиры...
— Денег нет, — отрезал Борис. — Всё ушло на переезд и новую жизнь. Той, которую хотела Люда.
— Но как же я? Я же мать! Долю... Может, хоть часть? По закону ведь, я узнавала, если нет завещания...
— Завещание было, Галина Петровна. И дарственная была. Люда всё оформила на Вику. А опекун — я. И в документах есть приписка, заверенная нотариусом. О том, что ваша доля наследства аннулируется по причине... скажем так, недостойного поведения. Люда была умной женщиной. Она знала, что жадность вас погубит.
— Вы не имеете права! Вы меня бросили!
— Мы вас не бросили. Мы от вас спаслись.
Борис нажал отбой. Потом заблокировал номер.
Вика подбежала к нему, сияющая, румяная.
— Папа, смотри! Камень как сердечко! Мама бы обрадовалась?
— Да, малыш, — Борис улыбнулся и поправил ей панамку. — Мама бы очень обрадовалась.
Он посмотрел на море. Свинцовые волны разбивались о бетонный мол, но камень стоял. Гранит. Закалённый не злостью, а любовью, которая умела быть жёсткой, когда это необходимо.
Галина Петровна осталась там, в своей двухкомнатной затхлой квартире, наедине со своей жадностью и старыми обоями. А они были здесь. Живые. Свободные.
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»