— Какого черта здесь происходит?!
Голос прорезал тишину квартиры, как нож. Я стоял в дверях спальни, и букет гербер выпал из моих рук — красные лепестки рассыпались по паркету, будто капли крови. В нашей постели, под знакомым серым пледом, который мы вместе выбирали в «Зара Хоум», копошились две фигуры.
Марина вскинулась первой. Глаза расширены, губы приоткрыты — такое лицо я видел только однажды, когда она чуть не попала под машину на Тверской. Рядом с ней, запутавшись в простыне, возился пацан лет двадцати пяти. Светлые взъерошенные волосы, тощий торс с татуировкой какого-то иероглифа на груди.
— Денис... — она натянула одеяло на себя. — Ты же должен был только вечером...
— Решил сделать сюрприз, — я услышал собственный голос откуда-то со стороны, механический, чужой. — Получилось?
Парень наконец выпутался из ткани и сполз с кровати. Джинсы он надевал, прыгая на одной ноге, едва не падая. Смешно было бы, если бы не эта тяжесть в груди, словно кто-то положил туда кирпич.
Я шагнул в комнату. Пацан попятился к окну. Марина вскочила, прикрываясь простыней.
— Послушай, здесь не то, что ты думаешь...
— Не то? — я рассмеялся. Хотел рассмеяться. Получилось что-то среднее между кашлем и хрипом. — Серьезно? Ты сейчас будешь мне рассказывать, что я неправильно понял?
Я взял прикроватную лампу — ту самую дизайнерскую, за которую она выложила двадцать тысяч — и швырнул в стену. Стекло абажура звякнуло, осыпаясь. Парень дернулся к двери, но я преградил путь.
— Стой, герой.
— Мужик, я не хотел... — он поднял руки. — Она сказала, что у вас... ну, что вы расстались уже...
Кулак влетел ему в челюсть раньше, чем я сам осознал движение. Хрустнуло — не знаю, его кость или мои пальцы. Пацан свалился на кровать, и я вцепился в деревянное изголовье, рванул. Старое дерево затрещало, один из столбиков сломался с противным скрипом.
— Прекрати! — Марина кинулась между нами. — Останови его, Данила!
Данила. Значит, у любовника даже имя есть. Конечно, есть. Они же не просто так, не случайно. Она знала его имя. Может, даже отчество. Может, знала, где он учится или работает. Сколько раз они виделись? Сколько раз она целовала его, пока я просиживал часы на совещаниях, зарабатывая на эту квартиру, на её машину, на поездки в Турцию?
— Уходи, — я развернулся к пацану. — Пока я не передумал.
Данила не заставил себя просить дважды. Схватил футболку, кроссовки и вылетел за дверь, даже не обувшись. Хлопок входной двери эхом прокатился по квартире.
Мы остались вдвоем. Марина сидела на краю разломанной кровати, кутаясь в простыню. Волосы растрепаны, тушь размазана под глазами. Тридцать пять лет, а выглядит сейчас на все пятьдесят.
— Сколько? — я прислонился к стене. Ноги подкашивались. — Сколько раз?
— Денис...
— Сколько?!
Она вздрогнула.
— Три месяца, — прошептала она. — Мы встречались три месяца.
Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов, пока я строил планы, как мы поедем на Новый год в Карелию, как обустроим летом балкон, как попробуем завести ребенка весной...
— Почему?
Вопрос прозвучал тише, чем я рассчитывал. Марина подняла глаза. В них стояли слезы, но я не чувствовал жалости. Только пустоту.
— Ты не понимаешь, — она сглотнула. — Мне было плохо. Ты постоянно на работе, у тебя совещания, проекты... Когда ты последний раз спрашивал, как я провела день?
— Это оправдание?
— Нет! Просто... Данила слушает меня. Он интересуется. Он смотрит так, будто я...
— Будто ты что?
Она замолчала, отвернулась. Простыня соскользнула с плеча, обнажив ключицу — я целовал это место тысячу раз. Сейчас оно казалось чужим.
— Ему двадцать четыре, — я усмехнулся. — Он тебя моложе на одиннадцать лет. Что ты ему вообще можешь дать, кроме... ладно, неважно.
— Ты не имеешь права...
— Не имею? — я оттолкнулся от стены. — Это моя квартира. Моя кровать, которую ты только что осквернила. Мои восемь лет жизни, которые я потратил на тебя!
Марина вскочила. Простыня упала, она стояла передо мной обнаженная, и в её глазах плескалась не вина, а злость.
— Твоя квартира? Твоя кровать? — голос становился громче. — А я что, мебель? Я восемь лет готовила, убирала, ждала тебя по ночам, пока ты пропадал с этими своими клиентами!
— Я обеспечивал нас!
— Ты игнорировал меня! — она схватила халат с кресла, накинула на себя. — Последний раз мы нормально разговаривали в октябре. В октябре, Денис! Ты приходишь, ужинаешь и падаешь перед ноутбуком. Я пыталась... я пыталась быть ближе, но тебе было все равно!
Что-то царапнуло внутри. Неприятное, острое. Воспоминания всплыли помимо воли: она действительно звала меня несколько раз в театр. Я отказывался — дедлайны. Она предлагала съездить на выходных к её родителям. Я придумывал отговорки — усталость, работа, недосып.
Но это не оправдание. Люди не изменяют просто потому, что им не хватает внимания. Люди разговаривают. Люди предупреждают. Люди не спят с пацанами вдвое моложе в семейной постели.
— Проваливай, — я развернулся к выходу. — Собирай вещи и проваливай. Завтра я поменяю замки.
— Денис, постой...
Я не обернулся. Спустился на кухню, достал из холодильника пиво — первую попавшуюся бутылку — выпил залпом, стоя у раковины. Горечь обожгла горло. Хотелось выть. Хотелось разнести всю квартиру. Хотелось вернуться на час назад, когда я радостно нес цветы, предвкушая её удивление.
Сверху раздались шаги, хлопанье дверей шкафа, шуршание пакетов. Марина собиралась. Быстро. Я представил, как она запихивает одежду в сумки, как торопливо достает косметику из ванной.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Кирилла, коллеги: "Презентацию перенесли на завтра, успеешь доделать?"
Презентация. Работа. Нормальная жизнь где-то там продолжалась, а здесь рушилось всё.
Марина спустилась через двадцать минут — две сумки и чемодан. Лицо опухшее, глаза красные. Она остановилась в дверях кухни.
— Мне некуда идти прямо сейчас...
— К Даниле сходи, — я не поднял головы. — Небось, у него комната в общаге найдется.
— Ты...
— Что я?
Она хотела что-то сказать, губы дрожали, но потом просто развернулась и вышла. Замок щелкнул. Тишина накрыла квартиру, густая и липкая.
Я сидел на кухне, глядя в пустую бутылку, и пытался понять — когда именно все сломалось? Было ли это постепенное угасание или резкий обрыв? И почему я ничего не заметил?
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонок. Незнакомый номер. Я сбросил. Через минуту — смс: "Это мать Данилы. Нам нужно поговорить."
Марина таскала чемодан по ночному городу минут сорок, пока не поймала такси. Водитель — мужик лет шестидесяти с прокуренным голосом — косился на неё через зеркало, но молчал. Она назвала адрес на окраине, куда Данила перебрался после института к матери.
— Далековато, — протянул водитель. — Тысячу возьму.
— Хорошо.
Деньги были. Карта Дениса действовала до конца месяца — он ещё не догадался её заблокировать. Или догадался, но не стал. Марина смотрела в окно на пролетающие огни, и в голове крутилась одна мысль: что теперь?
Данила встретил её у подъезда — девятиэтажка с облупившейся штукатуркой и разбитым козырьком над входом. Щека распухла, под глазом наливался синяк.
— Ты как? — она попыталась дотронуться до его лица, но он отстранился.
— Нормально, — буркнул он. — Мать ждёт наверху.
В лифте пахло мочой и дешёвым освежителем. Данила жал на кнопку восьмого этажа, избегая её взгляда. Марина вдруг поняла: он боится. Не её, не ситуации — своей матери.
Квартира оказалась двухкомнатной, тесной, забитой мебелью из девяностых. На стенах — ковры, на подоконниках — пластиковые фиалки в горшках. Из кухни вышла женщина — высокая, костлявая, с крашеными рыжими волосами и тонкими губами, поджатыми в ниточку.
— Значит, это она, — мать Данилы окинула Марину взглядом с ног до головы. — Людмила Петровна. Можно просто Люда.
— Марина, — она протянула руку. Людмила проигнорировала жест.
— Данилка, неси чай. И пирог разрежь, который вчера купила.
Данила послушно засеменил на кухню. Людмила уселась в кресло, скрестив руки на груди.
— Ну что ж, рассказывай. Муж избил моего сына, квартиру бросила... Красивая история.
— Всё произошло внезапно, — Марина присела на край дивана. — Денис не должен был...
— Не должен был приехать домой? — Людмила хмыкнула. — Логично. Только вот теперь что? Ты собираешься здесь жить?
— Я... мы с Данилой...
— С Данилой у тебя ничего нет, — женщина наклонилась вперёд. — Моему сыну двадцать четыре. Он только-только встал на ноги, нашёл работу в айти-компании. Ему не нужна содержанка под боком.
Слово резануло. Марина хотела возразить, но из кухни вернулся Данила с подносом. Чашки, заварочный чайник, нарезанный кекс на тарелке.
— Мам, ну хватит, — он поставил поднос на журнальный столик. — Мы уже всё обсудили. Марина поживёт немного, пока не найдёт жильё.
— Немного — это сколько? Неделю? Месяц? Год?
— Несколько дней, — Марина сжала ручку чашки. — Я быстро найду что-нибудь съёмное.
Людмила фыркнула и отхлебнула чай. Разговор перешёл в вялое русло — Данила рассказывал про работу, про нового начальника, который требует переделывать проекты по десять раз. Мать кивала, вставляя едкие комментарии про то, что ему надо уметь постоять за себя. Марина молчала, чувствуя себя декорацией.
Спать её уложили на раскладушке в комнате Данилы. Сам он улёгся на диван в зале. Людмила перед сном заглянула и бросила с порога:
— Постельное само не постирается. Утром покажу, где машинка.
Ночь тянулась бесконечно. Раскладушка скрипела при каждом движении, подушка пахла чужим порошком. Марина лежала, уставившись в потолок, и думала о том, как ещё вчера у неё была квартира, муж, хоть какая-то стабильность. А теперь — чужие стены, холодный приём, парень, который не смеет перечить матери.
Утром Людмила разбудила её в семь, требуя помочь с завтраком. Данила уже ушёл на работу, не попрощавшись. Марина резала хлеб, заваривала кофе, слушала нотации о том, что в этом доме принято убираться каждый день, что продукты недешёвые и что надо экономить воду.
— Я могу скинуться, — предложила она. — У меня есть деньги.
— Скидывайся, — Людмила взяла кусок хлеба. — Коммуналка пять тысяч. Еда ещё тысяч десять. Итого пятнадцать с тебя за неделю.
Марина промолчала. Пятнадцать тысяч за неделю в такой квартире — грабёж. Но выбора не было.
Данила возвращался поздно, уставший и молчаливый. Они почти не разговаривали — он зависал в телефоне, она пыталась найти съёмное жильё на сайтах. Людмила вечно крутилась рядом, подслушивала разговоры, комментировала каждый шаг.
— Не надо так близко стоять к Данилке, когда он ест, — говорила она. — Мужчине нужно пространство.
Или:
— Зачем ты накрасилась? Думаешь, это кого-то волнует?
Через четыре дня Марина не выдержала. Вечером, когда Данила пришёл с работы, она попросила его выйти на балкон — поговорить наедине.
— Нам нужно съехать, — начала она. — Твоя мать...
— Мать заботится, — он закурил, выпуская дым в морозный воздух. — Она просто привыкла контролировать.
— Она унижает меня! Каждый день придирки, насмешки...
— Марин, ну потерпи немного. Я же не могу сейчас снимать квартиру — денег нет.
— У меня есть деньги.
— Чужие деньги? — он посмотрел на неё. — Которые ты сняла с карты своего мужа?
Удар под дых. Марина отступила на шаг.
— Бывшего мужа.
— Официально вы ещё женаты, — Данила затушил сигарету о перила. — Слушай, давай подождём. Месяц-другой, я получу премию, тогда и решим.
Но месяца не было. Через два дня Людмила устроила скандал из-за того, что Марина неправильно сложила полотенца в шкафу. Кричала, что в её доме свои порядки, что она не приют для бездомных, что Марина должна быть благодарна за кров над головой.
Данила отсиживался в своей комнате, надев наушники.
Вечером Марина собрала вещи. Данила проводил её до двери — виновато, но не удерживал.
— Прости, — пробормотал он. — Может, потом как-нибудь...
— Не надо, — она взяла чемодан. — Забудь.
Такси везло её через весь город в сторону Текстильщиков. По объявлению в интернете там сдавалась комната — две тысячи в месяц, без залога. Телефон разрывался от звонков Дениса, но она не брала трубку.
Общежитие встретило её облупленным фасадом и вахтёршей, которая даже не подняла головы от сериала. По коридору бродил запах застарелой капусты и сырости. Комната на третьем этаже оказалась крошечной — кровать, тумбочка, стол у окна. Обои отваливались, в углу — бурые разводы от старой протечки.
Когда Марина включила свет, по плинтусу пробежал таракан.
Она опустилась на кровать, и только сейчас, в этой серой коробке, вдали от всех и всего, к ней пришло осознание: жизнь рухнула окончательно.
Марина просидела в общежитии три недели. Три недели среди тараканов, пьяных соседей и вечной сырости, въедавшейся в одежду. Работу найти не удалось — без рекомендаций, с восьмилетним перерывом в карьере никто не брал. Деньги таяли. Карту Денис всё-таки заблокировал на второй день.
По ночам она листала фотографии в телефоне — их совместные поездки, праздники, обычные будни. Денис обнимает её на фоне моря. Денис смеётся над её шуткой в кафе. Денис спит на диване, и она тайком снимает его, умиляясь. Когда всё сломалось? Где была та точка, после которой начался обвал?
Данила написал один раз — спросил, как дела. Она ответила коротко: "Нормально". Больше он не появлялся. Людмила добилась своего.
В конце третьей недели Марина поняла: гордость — плохой советчик, когда ты на дне. Она набрала номер Дениса. Сброс. Ещё раз. Сброс. На пятый звонок он взял трубку.
— Что тебе? — голос холодный, чужой.
— Денис... можно мне приехать? Поговорить?
Пауза. Долгая, мучительная.
— Приезжай.
Она мчалась через весь город на метро, сжимая в руках пакет с его любимым кофе — последние деньги ушли на этот жест. Поднималась по знакомой лестнице, считая ступени — раньше она всегда сбивалась на двадцать третьей. Сейчас досчитала до конца.
Дверь открылась быстро. Денис стоял на пороге — похудевший, осунувшийся, с щетиной в несколько дней. Квартира за его спиной выглядела запущенной — разбросанные вещи, немытая посуда на кухонном столе.
— Заходи, — он посторонился.
Марина вошла, огляделась. Всё то же самое, но совершенно другое. Кровати в спальне не было — видимо, выкинул. Стоял новый диван, ещё в плёнке.
— Кофе принесла, — она протянула пакет. — Твой любимый.
Денис взял, поставил на стол, не открывая.
— Говори, зачем приехала.
Слова застряли в горле. Она репетировала речь всю дорогу, но сейчас всё вылетело из головы. Марина опустилась на колени прямо посреди гостиной — так, как видела в фильмах, так, как делают, когда просят прощения.
— Прости меня, — голос дрожал. — Прости за всё. Я была дурой. Я всё поняла, всё осознала... Денис, пожалуйста, дай мне шанс. Один шанс. Я изменюсь, я буду другой, я...
— Встань, — он смотрел на неё сверху вниз. — Не надо театра.
— Это не театр! — слёзы катились по щекам. — Мне некуда идти. Я живу в дыре с тараканами, у меня нет работы, нет денег... Данила оказался никем, его мать — монстр... Я ошиблась, понимаешь? Ошиблась во всём!
Денис присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ней. Посмотрел в глаза — долго, изучающе.
— Ты ошиблась, — повторил он тихо. — Или тебе просто некуда деваться?
— Я люблю тебя, — она схватила его за руки. — Всегда любила. Просто запуталась, потерялась... Но я поняла — ты моя семья, мой дом. Без тебя я никто.
— Без меня ты никто, — он освободил руки. — Вот как. Три месяца назад я был плохим мужем, который не обращал на тебя внимания. Теперь я — твой дом и семья. Интересная трансформация.
— Денис...
— Знаешь, что я понял за эти недели? — он встал, прошёлся по комнате. — Ты не любила меня. Никогда. Тебе нравилась квартира, деньги, стабильность. А когда стало скучно — нашла развлечение. Юного любовника, который смотрел на тебя влюблёнными глазами и говорил красивые слова. А когда он оказался нищим маменькиным сынком — вернулась к банкомату.
— Нет! Это не так!
— Так, Марина. Именно так. — он остановился у окна. — И знаешь, что самое смешное? Я готов был простить. В первый день, когда ты ушла, я думал — позвоню, поговорим, разберёмся. Может, я действительно был плохим мужем. Может, надо было больше времени уделять.
Она вскочила на ноги, шагнула к нему.
— Тогда давай попробуем! Давай начнём заново!
— Но потом я понял кое-что важное, — он развернулся. — Ты не заслуживаешь второго шанса. Предательство — это не ошибка. Это выбор. Ты выбрала. И теперь живи с последствиями.
— Денис, пожалуйста... — она упала на колени снова. — Не выгоняй меня. Я буду делать всё, что угодно. Буду готовить, убирать, не буду тебе мешать...
— Как прислуга, значит? — он усмехнулся. — Нет, спасибо. Мне не нужна прислуга. И уж точно не нужна жена, которая возвращается не из-за любви, а от безысходности.
Он подошёл к двери, открыл её.
— Уходи.
— Но мне некуда...
— Это теперь твоя проблема, — голос оставался ровным, но в глазах стояла боль. — Ты сделала выбор тогда, когда привела его в нашу постель. Теперь я делаю свой.
Марина поднялась, качаясь. Ноги не слушались. Она шла к двери, цепляясь взглядом за каждую деталь квартиры — за картину на стене, за вазу на комоде, за их совместную фотографию, которую он перевернул лицом вниз.
У порога обернулась — последняя попытка.
— Ты пожалеешь.
— Возможно, — Денис кивнул. — Но не так сильно, как ты.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул — громко, окончательно. Марина стояла на лестничной площадке, глядя на деревянную поверхность, за которой осталась её прежняя жизнь.
Телефон завибрировал — сообщение от хозяйки общежития: "Оплату за следующий месяц вноси заранее или съезжаешь."
Марина медленно спустилась по ступеням, считая их в обратном порядке. Двадцать три, двадцать два, двадцать один... На улице стемнело. Город шумел равнодушно, торопясь по своим делам.
Наказание оказалось простым и жестоким — жить с последствиями своего выбора.