Запах в квартире резал глаза. Он был густой, сложный: старая кошачья моча, сырость стен и что-то горькое, вроде пыли с примесью разочарования. Обои отходили лоскутами, а пол скрипел под ногами с таким стоном, будто каждую доску прибивали гвоздями отчаяния. Это была классическая «убитая» двушка, в которой не ступала нога мастера со времён, когда по телевизору ещё показывали карту другой страны.
— Ну, вот, дети, — торжественно произнесла Галина Сергеевна, разводя руками, словно представляла нам не руины, а лауреата выставки. — Ваше гнездышко. Живите, обустраивайтесь. Мне в деревне и так хорошо, а вам в городе закрепляться надо.
Игорь, мой муж, сиял. Он подошёл к матери, обнял её, прижался щекой к колючему свитеру.
— Мам, спасибо! Ты — чудо! Кать, слышишь? Квартира! Наша! Без ипотеки!
Я стояла у окна, глядя на треснувшее стекло, и старалась дышать ртом. Наша съёмная однушка на окраине была раем по сравнению с этим, но своё жильё — это дар. Впрочем, состояние этого дара требовало вложений, сравнимых со стоимостью этих стен. А ещё меня душила тихая паника от отсутствия бумаг.
— Галина Сергеевна, — начала я, когда первые восторги схлынули. — Это невероятно щедро. Спасибо вам. А когда нам удобно будет съездить к нотариусу? Для оформления дарственной?
Улыбка на лице свекрови дрогнула, будто её дёрнули за невидимую ниточку в уголке губ, но тут же вернулась на место, став чуть более напряжённой.
— Ой, Катенька, вечно ты с формальностями. Зачем деньги на ветер — нотариусам? Пошлины там огромные. Я же мать, я сыну родному доверяю. Ключи — вот вам. Коммуналку на себя переоформите и живите. Оформим как-нибудь потом. У меня в деревне рассада без присмотра, не до инстанций сейчас.
— Мам, Катя вроде права, — робко вставил Игорь. — Всё же по закону надо.
— Ты мне не веришь? — Галина Сергеевна приложила ладонь к вязаному свитеру на груди. — Я для вас последнее отдаю, а вы... Эх. Ладно, хотите оформлять — оформим. Но давайте через год? Соседка говорила, там какой-то срок для налога выходит, если позже переписать. Я не вникала. Не торопите события. Квартира никуда не денется.
Игорь посмотрел на меня умоляюще. В его взгляде читалась непрошибаемая уверенность в том, что мама не может обмануть. Я знала: если сейчас настою, он воспримет это как недоверие к единственному родному человеку. Я видела, как он светился от счастья, и не могла разрушить этот момент. Тогда мне казалось, что год — не такой уж большой срок. Я сдалась.
— Хорошо, — сказала я. — Через год.
Если бы я могла заглянуть тогда в ближайшее будущее, я бы оттащила её в отделение Росреестра прямо в том же колючем свитере.
Началась реконструкция. Мы вынесли всё, включая надежды на быстрый результат. Деньги утекали, как вода в щели между этими самыми гнилыми досками. Мы потратили все накопления, предназначенные для другого будущего. Потом пошли текущие зарплаты. Мы отказались от всего, что было лишним. Я месяц ходила с ноющей зубной болью, откладывая визит к врачу. Игорь продал свою старую, но любимую гитару и коллекцию моделей кораблей, которую собирал с детства.
— Кать, представляешь, — говорил он по вечерам, сидя на ящике с плиткой. — Здесь будет твой кабинет. А здесь мы поставим большое кресло.
Я кивала, но мой внутренний контролёр, годами воспитанный на строгой дисциплине, не унимался.
— Игорь, давай так, — предложила я, выбирая краску. — Все покупки и расчёты с рабочими будем вести через мою карту. У меня к ней приложение, там кэшбэк на стройматериалы, и я буду сразу видеть остаток.
— Зачем усложнять? — удивился он.
— Чтобы был порядок. Мне так спокойнее. Это моя профессиональная деформация, прости.
Он согласился. Это была чистая правда, лишь слегка приукрашенная ради его спокойствия. Я не умела жить в финансовом хаосе. Каждый чек ложился в отдельную папку на моём облачном диске.
Галина Сергеевна наведывалась изредка. Ходила по квартире, уже пахнущей грунтовкой и свежей древесиной, и комментировала.
— Тёмный ламинат? Зря. Покажет каждую пылинку.
— Зато стильно, Галина Сергеевна.
— Деньги на ветер, — вздыхала она. — Ну, вам жить.
Она делала ударение на слове «вам», и это звучало как отстранённое благословение, которое я тогда наивно приняла за согласие.
Ремонт занял восемь месяцев. Восемь месяцев жизни на осадном положении, когда мы приезжали сюда после работы и уезжали поздно ночью обратно в нашу съёмную однушку. Но на выходе мы получили не просто отремонтированное жильё. Мы создали пространство, которого сами достойны. Всё в нём было нашим выбором, нашей мечтой, нашей уставшей спиной. И почти тремя миллионами рублей.
Ещё через месяц мы были готовы переехать. На новоселье собрались несколько друзей и, разумеется, Галина Сергеевна. Она приехала нарядная, с непривычно сложной причёской. Обходила комнаты, оценивающе проводила пальцами по стенам, щёлкнула ногтем по стеклу духовки.
— Ничего, сносно, — вынесла вердикт, занимая лучшее место за столом. — Постарались.
Мы разлили вино. Игорь встал, его глаза блестели.
— Я хочу выпить за самого дорогого человека! Мама, без тебя у нас ничего бы не было. Спасибо за этот шанс!
Все зааплодировали. Галина Сергеевна кивнула с царственной снисходительностью, отпила и постучала ножом по бокалу.
— Я тоже скажу, — начала она, и её улыбка вдруг стала жёсткой. — Я рада, что вы такие рукастые. Дворец отгрохали. И вот я подумала...
Она сделала паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием.
— Тяжело мне одной в деревне. И здоровье пошаливает, и скучно. А здесь — чисто, красиво, цивилизация. Так что, детки, спасибо за работу. А пожить здесь теперь буду я.
Тишина в комнате стала физической, плотной. Игорь замер с бокалом в руке, и лицо его медленно теряло цвет.
— Мам? Это что за шутки?
— Какие шутки? — Галина Сергеевна подняла бровь, набирая себе салат. — Квартира моя. Документы — мои. Я вас пустила пожить, погостить, пока не встали на ноги. А теперь моя очередь. Вы молодые, ещё наскребёте. Ипотеку возьмёте. А мне пора и о себе подумать.
Я посмотрела на Игоря. Он сидел неподвижно, и я видела, как в его глазах рушится что-то важное. Не квартира. Образ матери.
— Галина Сергеевна, — голос мой был неестественно ровным, будто не мой. — Мы вложили сюда три миллиона. Все наши деньги. Вы же сами сказали...
— Слова на ветер, — отрезала она, махнув рукой. — Бумаг нет? Значит, и разговора нет. А ремонт... Сочтём за аренду. Девять месяцев жили бесплатно — и на том спасибо.
— Аренду?! — Игорь опустил бокал на стол так резко, что ножка треснула. — За три миллиона? Да мы бы особняк сняли!
— Не кричи на мать! — её голос мгновенно стал металлическим и холодным. — Я тебя вырастила, а ты мне счета предъявляешь? В общем, неделя на сборы. Вашу мебель забирайте. Встроенное — не трогать, всё равно не выковыряете.
Один из друзей попытался что-то сказать, но осёкся под её взглядом. Гости зашевелились, торопливо прощаясь и ускользая за дверь. В их глазах читались сочувствие и растерянность.
— Мы никуда не уйдём, — сказал Игорь, и голос его дрожал. Он был бледен и страшен.
— Уйдёте, — холодно констатировала она. — Или я позвоню. Скажу, что меня, пожилую женщину, выживают из собственной квартиры. Посмотрим, кто придёт разбираться.
Я взяла Игоря за локоть. Его мышцы были каменными.
— Пойдём, — тихо сказала я. — Сейчас не время.
— Катя, мы не можем просто так... — в его глазах стоял ужас и неверие.
— Можем. Собирай вещи.
Галина Сергеевна победно откинулась на спинку стула.
— Умница, Катя. Разумная. Ключи оставьте на тумбочке. И не забудьте мусорный пакет в прихожей вынести.
Мы вернулись в нашу старую съёмную студию — хозяйка, к счастью, ещё не успела сдать её другим. Окно выходило на стену соседнего дома, и в комнате всегда было сумрачно. Игорь был разбит. Он часами сидел на балконе, глядя в никуда. Звонил матери, пытался говорить, но она бросала трубку или отвечала односложно.
— Она сказала, что завтра поменяет замки, — произнёс он монотонно на третий день и лёг на диван лицом к стене.
Я стояла у окна и смотрела, как он лежит, свернувшись. Мне хотелось его пожалеть, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но во мне разгоралась холодная ярость — не истерика, а что-то расчётливое и острое.
А потом я открыла ноутбук и начала работать.
— Ты куда? — спросил он на пятый день, увидев меня в деловом платье.
— К адвокату. Потом — в суд.
— Катя, это бесполезно. Нет дарственной. Мы просто лохи.
— Мы — потерпевшие, — поправила я. — Есть понятие «неосновательное обогащение». И есть — «доказательная база».
Я открыла тяжёлую папку-скоросшиватель, которую привезла с собой.
— Вот. Договор с подрядчиком, где я — заказчик. Все товарные чеки и банковские выписки — с моей карты. Акты приёмки работ. Даже квитанция за вывоз строительного мусора. Всё. Каждая копейка.
Игорь смотрел на папку, словно она была артефактом из другого мира.
— И что? У неё таких денег нет.
— Значит, взыщут через приставов. Наложат обременение на квартиру. Она не сможет её продать, подарить, завещать, пока не выплатит долг.
— Ты серьёзно хочешь судиться с моей матерью?
— Я хочу вернуть наши деньги. Игорь, посмотри на меня.
Он поднял глаза.
— Она нас обманула. Это не мама сейчас говорит — это человек, который сознательно использовал нас. И я не собираюсь это прощать.
Он молчал долго, а потом кивнул.
Перед подачей иска я попыталась связаться с Галиной Сергеевной напрямую. Написала, позвонила, предложила встретиться и решить вопрос мирно. Она даже не ответила. Тогда я отправила письмо через курьера — официальную досудебную претензию с требованием о возмещении. Курьер доложил, что женщина расписалась в получении, хмыкнула и порвала конверт, не читая.
Что ж. Значит, через суд.
Суд длился полгода. Галина Сергеевна приходила на заседания в чёрном, с платком, плакала, кричала о чёрной неблагодарности, клялась, что мы делали всё сами, в подарок, из любви к ней.
— Галина Сергеевна, — спрашивал судья, — вы утверждаете, что истцы делали ремонт безвозмездно?
— Да! Я же мать! Они хотели мне добра!
— Почему тогда в договоре с подрядчиками указана Екатерина Воронина как заказчик?
— Не знаю! Может, они меня обманули!
— А чеки на три миллиона с карты истицы?
— Ну... может, они брали мои деньги!
— У вас были такие накопления?
Пауза.
— Нет.
Мой адвокат методично раскладывал документы.
— Дарение улучшений на такую сумму требует письменного удостоверения. Его нет. Истцы действовали, будучи введены в заблуждение относительно будущих прав на объект. Ответчица неосновательно обогатилась за счёт истцов. Статья 1102 Гражданского кодекса.
Судья листала мою папку. Страницы шуршали громче любых истерик. Была назначена экспертиза, которая подтвердила: улучшения неотделимы от объекта недвижимости, их стоимость соответствует заявленной.
На последнем заседании Галина Сергеевна смотрела на меня с такой ненавистью, что я почувствовала холод в затылке.
— Ты пожалеешь об этом, — прошипела она.
— Уже жалею, — ответила я. — О том, что поверила вам.
Решение: взыскать с Ворониной Г.С. в пользу Ворониной Е.А. 2 900 000 рублей. Плюс судебные издержки — ещё 180 тысяч.
Когда приставы начали исполнительное производство, оказалось, у Галины Сергеевны были сбережения. Отложенные «на старость» и вырученные от продажи дачного участка два года назад. Их арестовали и списали в счёт долга — почти миллион. Остальное продолжали взыскивать. Часть её пенсии теперь ежемесячно перечислялась мне.
Через два месяца после вступления решения в силу я набрала её номер. Она ответила не сразу.
— Здравствуйте, Галина Сергеевна. Как вам живётся в отремонтированной квартире?
— Иродова дочь! — её голос сипел в трубке. — Пенсию отнимаешь! На таблетки не хватает!
— Выход есть, — спокойно сказала я. — Продайте квартиру. Погасите долг, на остаток купите что-нибудь скромнее. Или копите из пенсии. Лет двадцать.
— Не продам! Это моё! Я здесь хозяйка!
— Как хотите. Обременение на квартире будет висеть, пока долг не погасите. И каждый месяц я буду получать часть вашей пенсии. До последней копейки.
— Игорь! Позови Игоря! Он не может так со мной!
— Игорь со мной. И он принял решение.
Я положила трубку.
Мы с Игорем взяли ипотеку. Небольшую двушку в новостройке на окраине. Стартовый взнос помогли собрать те самые первые деньги, списанные со счетов свекрови. Остальное будем выплачивать годами, но это будет наше. По документам. По праву. Честно.
Галина Сергеевна живёт в той квартире. Одна. В тишине, которую она так хотела. Она сидит на диване, который мы выбирали с Игорем, и смотрит в окно, которое я отмывала от десятилетней грязи. Комфорт, который она выторговала обманом, оказался очень тихим. И очень одиноким. Соседи рассказали нам, что она почти не выходит, ни с кем не общается. Иногда к ней приезжает какая-то дальняя родственница — из жалости, наверное.
Игорь однажды обнял меня за плечи, глядя на голые стены нашей новой квартиры.
— Ты знаешь, — сказал он тихо. — Родство — это не обязанность. Это выбор. И я выбираю тебя.
Я прижалась к нему.
— Мне жаль, что так вышло.
— Мне тоже. Но ты была права. Всё это время — права.
Здесь пахло свежей штукатуркой и возможностью начать всё сначала. И на столе уже лежала новая папка, куда я аккуратно подшила первый документ — договор ипотеки на наши имена. Порядок должен быть во всём. Даже в мечтах.