Вечер пятницы я планировала провести в тишине. Неделя в бухгалтерии выдалась сумасшедшей: годовой отчет не сходился, и цифры до сих пор плясали перед глазами. Я мечтала только об одном: вытянуть ноги на диване в своем кабинете, который по совместительству служил нам гостиной, включить старый сериал и съесть кусок шарлотки.
Но расслабиться не удалось. Хлопнула входная дверь. Андрей вошел в квартиру резко, словно за ним гнались. Он даже не переоделся, прошел на кухню в уличном пальто и сел напротив меня.
— Нам надо поговорить, Оля.
Дыхание у меня перехватило. Обычно с такой интонацией он сообщал, что поцарапал бампер или что мы снова откладываем отпуск.
— Я слушаю, — я отставила чашку с кофе.
— Речь о маме. О Валентине Петровне.
Я внутренне сжалась. Свекровь жила за триста километров, но ее незримое присутствие ощущалось постоянно. Ежедневные видеозвонки и бесконечные советы, как правильно крахмалить рубашки, уже стали фоновым шумом нашей жизни.
— Что-то случилось?
— Ей там тяжело, — Андрей нервно потер переносицу. — Дом требует мужских рук, здоровье сдает. Я решил перевезти ее к нам.
— К нам? — я обвела взглядом нашу небольшую кухню. — Андрей, у нас две комнаты. Спальня и мой кабинет-мастерская. Где она будет жить?
— Кабинет придется освободить, — он выпалил это быстро, глядя куда-то в сторону холодильника. — Твои швейные принадлежности, манекен, стеллажи — все это можно разобрать и вынести на балкон или продать. Ты все равно шьешь только по выходным. А маме нужен покой и отдельная комната. Диван оттуда вынесем, купим ей нормальную кровать.
Я сглотнула, пытаясь вернуть себе твёрдость в голосе. Кабинет был моим местом силы. Я купила эту квартиру за два года до брака, вложив туда наследство от бабушки и все свои сбережения. Я сама выбирала там каждую розетку.
— Мы обсуждали это, Андрей. Эта комната планировалась как детская в будущем. Или как моя мастерская сейчас.
— Детей пока нет, — жестко перебил он. — А мама есть. И ей нужна помощь. Но это не единственный вопрос.
Он наконец посмотрел мне в глаза. В его взгляде читалась лихорадочная решимость.
— Ей нужна московская пенсия. Ты же знаешь, какие копейки она получает. Нужно оформить ей постоянную регистрацию.
— Хорошо, — я старалась говорить ровно, хотя пульс стучал в висках. — Я могу сделать временную регистрацию на пять лет. Этого достаточно для прикрепления к поликлинике и получения надбавок, если соблюсти условия.
— Нет. Временная не подойдет. Мама считает, что это «птичьи права». Она боится, что мы поругаемся, и ты выставишь ее на улицу.
— И что ты предлагаешь?
— Я хочу, чтобы ты подарила ей долю в квартире.
Звон в ушах на секунду заглушил гул холодильника. Я смотрела на него, не веря.
— Долю? В моей добрачной квартире?
— Совсем небольшую. Одну треть. Просто чтобы она чувствовала себя здесь хозяйкой, а не приживалкой. — Андрей повысил голос, словно цитируя кого-то: — Мама говорит, что если женщина не готова делиться метрами, значит, она держит мужа за временный вариант. Это тест на наши чувства, Оля. Ей нужны гарантии.
Я видела перед собой чужого человека. Все, во что я верила эти три года, треснуло по швам.
— Ты сейчас серьезно? — мой голос стал низким и чужим. — Ты требуешь, чтобы я отдала часть своей собственности твоей матери ради ее «теста на чувства»? Андрей, это мое жилье. Ты к нему отношения не имеешь.
— Ах, вот как мы заговорили! — он вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — «Мое», «твое»! Мы семья или случайные попутчики? В семье все общее! Моя мать воспитала меня, она заслужила спокойную старость! А ты ведешь себя как эгоистка, трясущаяся над бетоном!
— Я веду себя как разумный человек. Жить — пожалуйста, обсудим. Прописка — временная. Собственность — нет.
Андрей подошел вплотную. Его лицо покрылось красными пятнами.
— Тогда слушай мое условие. Или мы делаем так, как я сказал — мама переезжает, получает прописку и долю, — или мы разводимся. Я не смогу жить с женщиной, которая презирает мою мать. У тебя время до понедельника.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Выходные я провела одна. Андрей не звонил, видимо, давая мне «одуматься». Но вместо паники пришло холодное, почти леденящее понимание: его ультиматум был слишком отрепетированным, слишком законченным. В нём не было места диалогу.
В воскресенье вечером я села оплачивать счета. Взгляд упал на его ноутбук. Он оставил его на краю стола. На моём телефоне всплыло его сообщение: «Надеюсь, ты приняла правильное решение. Завтра приеду с вещами мамы».
Эта самоуверенность переломила что-то во мне. Я открыла крышку. Пароль я знала — год рождения Валентины Петровны, цифры, которые слышала слишком часто. Мои пальцы замерли над клавишами. Переступить этот порог означало признать, что доверия нет. Но его сообщение уже всё признало за меня.
Браузер открылся на вкладке почты. Папка «Входящие» была переполнена письмами от банков с пометками «Срочно» и «Просрочка».
«Требование о погашении...»
«Ваш долг передан в отдел взыскания...»
Я открыла несколько. Потребительский кредит на полмиллиона. Ещё один на триста тысяч. Кредитная карта с нулевым лимитом. Общая сумма долгов приближалась к полутора миллионам.
Меня охватила странная, пронзительная ясность. Я зашла в онлайн-банк — пароль был сохранен. История операций была похожа на дневник чужой жизни. Не наших с ним будней, а его тайной миссии.
Регулярные переводы на карту «Воронова В.П.».
Март: 50 000 — «на лечение».
Апрель: 100 000 — «на ремонт».
Май: 70 000 — «срочно».
Почти каждый месяц — крупные суммы. Он брал кредиты, чтобы финансировать жизнь матери, о масштабах которой я не подозревала. А теперь, когда платить стало нечем, появился этот гениальный план: доля в московской квартире. Ликвидный актив. Залог для новых кредитов или рычаг давления.
Когда Андрей вернулся в понедельник, его чемоданы уже стояли в прихожей. Сверху на чемодане лежала тарелка с тем самым куском шарлотки, теперь сухим и сморщенным.
— Ты приняла решение? — спросил он с порога, не снимая обуви. Его взгляд скользнул по чемоданам, и в глазах мелькнуло недоумение.
— Да. Мы разводимся.
Улыбка сползла с его лица.
— Ты... из-за метров? Ты готова разрушить семью из-за жадности?
— Нет, Андрей. Из-за полутора миллионов, — я протянула ему распечатки со снимками экрана. — Ты похоронил нас в долгах, спонсируя мамину жизнь, а теперь решил, что моя квартира станет выходом из ямы?
Он выхватил листы, бумага затрещала в его сжатых пальцах.
— Ты полезла в мой компьютер?! Это мое личное дело!
— Теперь это и мое дело тоже. Ты собирался дать ей долю, чтобы заложить её? Или чтобы шантажировать меня, угрожая продать незнакомцам?
— Это помощь родному человеку! — его голос сорвался на крик. — Да, я брал! У неё здоровье ни к черту! А ты бы только вздохнула и сказала «не по карману»! Ты ничего не понимаешь в семейном долге!
— Долг — это когда ты спрашиваешь у жены. А тайком залезать в долговую яму — это предательство. Забирай вещи. И забери свою шарлотку. Всё равно она испортилась.
— Я подам в суд! — кричал он уже с лестничной площадки. — Кредиты брались в браке! Будешь платить половину! И долю в квартире мы через суд получим!
Развод был болезненным. Его адвокат пытался доказать, что деньги ушли на «нужды семьи». Валентина Петровна, присутствовавшая на заседаниях, выкрикивала с места:
— Он хороший сын! Он обязан был помочь матери! А она его просто использовала!
Но факты были неумолимы. Мой юрист предоставила четкую выписку: все значительные суммы уходили на счёт свекрови. Фотографии квартиры подтвердили: никаких улучшений за счёт этих денег сделано не было.
Суд признал долги личными обязательствами Андрея. В удовлетворении требований о выделении доли в моей квартире ему было отказано.
Мы вышли из здания суда. Он выглядел разбитым. Мать теребила его за рукав, что-то быстро и зло говоря.
— Ну, добилась своего? — бросил он мне, не глядя. — Теперь у меня половину зарплаты будут забирать приставы. Счастлива?
— Ты сам выбрал этот путь, Андрей. Ты мог быть честным. Мог попросить. Но ты выбрал ложь.
Я села в машину и уехала.
В следующие выходные я наконец-то занялась кабинетом. Вывезла старый диван, освободив пространство. Купила большой, массивный стол для раскроя и современную, очень яркую лампу. Я провела ладонью по гладкой поверхности стола — холодной, чистой, никому не принадлежащей, кроме меня.
Через месяц я узнала, что Андрей потерял московскую работу и уехал к матери. Их общая жизнь, которую он так отчаянно финансировал, наконец стала реальностью.
А я купила билет на самолёт. Впервые за долгое время — просто потому, что мне захотелось увидеть море.