Елена стояла у плиты и смотрела, как в раскалённом масле шипят и подпрыгивают панировочные крошки, отскакивая на кафельный фартук мелкими золотистыми брызгами. Она машинально считала их — одна, две, пять, десять — и думала о том, что вот так же, по капле, утекает и её жизнь: в мелких брызгах забот, которые никто не замечает, пока не придёт время оттирать жирные пятна. Котлеты по-киевски — сочные, с маслом внутри, точно такие, как любил Виктор.
Она прикрутила огонь и прикрыла глаза, прислонившись виском к прохладному краю вытяжки. В висках стучало, а ноги гудели так, словно она только что пробежала марафон, хотя весь её маршрут за день пролегал между офисным стулом, магазином «Пятёрочка» и этой вот кухней, которая за пятнадцать лет брака превратилась в её персональную вахту.
На часах было почти восемь вечера. Скоро должен был вернуться Виктор. Елена знала этот сценарий наизусть, до последней запятой. Сначала хлопнет входная дверь, потом послышится недовольное кряхтение, пока он будет стягивать ботинки, не развязывая шнурков (сколько раз она просила так не делать — задники же портятся!), а затем раздастся дежурное: «Лен, ужин готов? Я голодный как волк».
И она, конечно, ответит, что готово. Потому что у неё всегда всё готово. Котлеты по-киевски — потому что он любит сочные, пюре — обязательно на молоке и с маслом, и салат из свежих овощей, хотя зимой огурцы стоили как крыло самолёта. Но Витя не любил соленья, у него от уксуса изжога.
Елена вздохнула и посмотрела на своё отражение в тёмном оконном стекле. Оттуда на неё глядела женщина сорока лет, в которой ещё угадывались черты той весёлой студентки с копной русых волос, но взгляд был потухшим. Экономия. Это слово стало девизом их семьи последние пять лет.
— Ленка, ну потерпи, — говорил Виктор, когда она заикалась о новом пуховике. — Мы же ипотеку гасим досрочно. Сейчас поднажмём, закроем этот кабалу, и заживём! Машину обновим, тебя на море отвезу. В Турцию. Или даже в Египет.
И она терпела. Донашивала старые вещи, красила волосы дома сама, покупая дешёвую краску, от которой щипало кожу головы, и выискивала акции в супермаркетах. Виктор тоже вроде бы старался. Работал инженером на заводе, зарабатывал семьдесят тысяч, но из них двадцать пять уходили на ипотеку, а остальное он «распределял сам» — давал ей двадцать тысяч на хозяйство и говорил, что остальное откладывает. «На будущее, Лен. На чёрный день. Ты же понимаешь, нужна подушка безопасности».
Она понимала. И растягивала эти двадцать тысяч на троих как могла. Часто брал подработки, оставался на сверхурочные, возвращался поздно, уставший, с серым лицом. Елена жалела его, подкладывала лучший кусок мяса и лишний раз не тревожила разговорами. Кормилец устал.
В прихожей загремели ключи. Елена встрепенулась, привычным движением поправила выбившуюся прядь и включила чайник.
— Привет, — Виктор вошёл в кухню, на ходу расстегивая рубашку. Выглядел он, как ни странно, довольно бодрым для человека, отпахавшего двенадцать часов. Даже пах не машинным маслом и потом, а каким-то незнакомым терпким одеколоном. Дорогим. Явно не из тех, что продаются в «Пятёрочке» со скидкой.
Елена почувствовала лёгкий укол тревоги, но тут же отмахнулась от него. Может, на работе кто-то брызнул на него случайно? Или коллега одолжил? Глупости какие-то в голову лезут.
— Привет, Вить. Мой руки, стынет всё, — мягко сказала она.
— Да иду я, иду. Что там у нас? Опять котлеты? — он скривился, заглядывая в сковороду. — Ладно, пойдёт. Слушай, Лен, я в субботу снова на работу выйду. Там заказ крупный горит, начальник просил выйти, двойная оплата.
Елена замерла с половником в руке.
— Вить, ну какая суббота? Мы же хотели к маме моей съездить, полку ей прибить, да и Артёмку ты обещал в парк сводить. Пацан отца не видит неделями.
— Какой парк, Лена?! — Виктор резко развернулся от раковины, вытирая руки полотенцем с такой силой, будто хотел стереть с них кожу. — Ты видишь, что в стране творится? Цены растут каждый день! Нам за квартиру платить надо, Артёму скоро репетиторов нанимать, выпускной класс на носу. Я для вас стараюсь, жилы рву, а ты мне парками тычешь!
Он сел за стол, всем своим видом демонстрируя обиду непризнанного героя. Елена почувствовала укол вины. И правда, чего это она? Мужик деньги в дом несёт, не пьёт, не курит, откладывает на будущее, а она с какими-то глупостями лезет.
— Прости, — тихо сказала она, ставя перед ним тарелку. — Просто Артём скучает.
— Переживёт, — буркнул Виктор с набитым ртом. — Мужик должен понимать, что деньги с неба не сыплются.
Суббота наступила серая, с мокрым снегом. Виктор ушёл рано утром в рабочей куртке и старом свитере, чмокнув жену в щёку и наказав не звонить — на объекте, мол, связь плохая, да и начальник злится, когда отвлекаются. Елена осталась дома, затеяв генеральную уборку. Это было её обычное развлечение выходного дня — отдраить квартиру до блеска, чтобы мужу было приятно возвращаться в уют.
Ближе к обеду проснулся пятнадцатилетний Артём. Сын в последнее время отдалился, замкнулся в себе, как это часто бывает у подростков. Сидел в наушниках, что-то смотрел в телефоне и на вопросы отвечал односложно. Елена списывала это на переходный возраст.
— Мам, я сегодня с пацанами в торговый центр сгоняю, в кино, — бросил он, наливая себе чай.
— Иди, конечно, Тём. Деньги есть?
— Да, Максимка угощает, у него день рождения был, родители дали.
Елена улыбнулась. Хорошо, что у сына есть друзья, которые его поддерживают. Она всегда стеснялась того, что не может дать Артёму столько, сколько дают родители его одноклассников.
Когда Артём ушёл, квартира погрузилась в тишину. Елена включила телевизор для фона и принялась гладить рубашки Виктора. Утюг шипел, выпуская пар, а мысли текли лениво и тягуче. Она думала о том, что хорошо бы Виктору новые туфли купить, старые совсем сносились. Но он всё отнекивается — «ещё походят, не трать деньги». И себе что-то новое хочется, но это подождёт. Из тех денег, что он даёт на хозяйство, на себя не остаётся.
Вечер опустился на город незаметно. Мокрый снег перестал барабанить по карнизу, сменившись густым туманом. Елена уже начала поглядывать на часы, ожидая возвращения сына. Виктор написал SMS, что задержится — «отчёт сдаём».
Входная дверь хлопнула, но как-то слишком резко. В коридор влетел Артём. Он скинул кроссовки и прошёл в кухню, но вид у него был странный: лицо осунулось, губы сжаты в тонкую нитку, а в глазах плескалась какая-то взрослая, злая решимость.
— Тёма, что случилось? — Елена отставила утюг.
Сын молча плюхнулся на стул, достал телефон и начал яростно тыкать пальцем в экран. Руки у него дрожали.
— Артём, не молчи! Тебя обидели? Драка? — сердце матери тревожно забилось.
— Обидели... — хрипло выдавил он. — Нас всех обидели, мам. Смотри.
Он протянул ей смартфон.
— Мама, ты должна это увидеть, — прошептал сын.
Елена взяла телефон. На экране было фото. Чёткое, качественное — снято на хорошую камеру, явно украдкой, но с близкого расстояния.
На фото был торговый центр «Плаза». Второй этаж, кафе напротив кинотеатра. Большие панорамные окна, мягкие диваны, столики с десертами. И там, в углу у окна, сидели двое.
Виктор. Не уставший, замученный работой инженер в старой куртке, а вальяжный, улыбающийся мужчина в чёрной рубашке — той самой, которую Елена гладила ещё в прошлую субботу. Рабочей куртки и свитера не было — видимо, он переоделся где-то по дороге, в машине или в туалете торгового центра. А рядом с ним сидела Марина. Та самая Марина из соседнего подъезда, которая вечно жаловалась на собраниях жильцов на плохую уборку и которую Елена считала высокомерной фифой.
Марина смеялась, откинув голову назад, а Виктор обнимал её одной рукой за плечи — по-хозяйски, уверенно. Другой рукой он держал бокал с каким-то ярким коктейлем. На столике перед ними стояли две порции тирамису и капучино в высоких бокалах — те самые, что стоили в «Плазе» по четыреста рублей за штуку.
Артём пролистнул дальше. Второе фото: Виктор целует Марину в щёку. Третье: они встают из-за столика, он помогает ей надеть пальто. Четвёртое: они идут к кинотеатру, держась за руки.
— Это сегодня? — голос Елены прозвучал чужим, мёртвым.
— Полтора часа назад, — жёстко ответил Артём. — Я с пацанами на фудкорте сидел, увидел батю. Сначала не поверил. Думал, ошибся. Потом ближе подошёл, сфотографировал. Они меня не видели, увлечены были. Мам, он же сказал, что на работе! А он с этой... с ней кофе пил по четыреста рублей! Ты мне на новые кроссовки уже год не можешь купить, говоришь денег нет, а он...
Сын осёкся, увидев, как пальцы матери впились в край стола.
— А ты уверен, что он тебя не видел?
— Стопроцентно. Я издалека снимал, телефон на максимальном зуме. Они вообще по сторонам не смотрели, друг на друга пялились как влюблённые идиоты.
Елена медленно опустилась на табурет. В голове крутилась одна и та же мысль, но она была не об измене. Вернее, не только о ней. Физическую измену, может быть, она бы ещё попыталась как-то понять или, ужас какой, простить, списав на кризис среднего возраста. Но это было предательство другого масштаба.
Она вспомнила, как месяц назад отказала себе в новых сапогах, которые так хотелось купить — старые ещё «походят». Вспомнила, как стоит в очередях за уценённым хлебом вечером, чтобы сэкономить тридцать рублей. Вспомнила, как донашивает старую куртку пятилетней давности, потому что «не до того сейчас».
Виктор давал ей двадцать тысяч на хозяйство. Двадцать тысяч на троих на месяц. Это около семи тысяч на человека. Еда, бытовая химия, одежда, транспорт, всё остальное. А он утверждал, что откладывает, что копит «на чёрный день». А сам... Кофе по четыреста? Десерты, кинотеатры, рестораны. Пока она экономила на хлебе, он устраивал любовнице праздники за её счёт.
Четыреста рублей за кофе. Это почти недельная норма на еду для неё самой, если растягивать по-максимуму.
— Спасибо, сынок, — тихо сказала она. — Скинь мне эти фото. И иди к себе. Мне нужно подумать.
— Мам, ты же не будешь молчать? — в голосе Артёма звенела юношеская жажда справедливости. — Если ты его простишь, я... я уйду жить к бабушке! Я с этим предателем за один стол не сяду!
— Не буду, — твёрдо ответила Елена, поднимая на сына глаза. В них больше не было усталости, только холодная пустота. — Иди.
Когда Артём ушёл, Елена не стала плакать. Слёз не было. Была только огромная, чёрная злость, которая поднималась откуда-то из желудка, заполняя всё существо.
Она встала и посмотрела на плиту. Котлеты в сковороде, пюре в кастрюле, салат в миске. Пятнадцать лет она готовила эти ужины. Пятнадцать лет подкладывала ему лучший кусок. Пятнадцать лет кормила человека, который потом шёл кормить десертами за четыреста рублей чужую женщину.
Но выбрасывать еду она не стала. Это было бы глупо и расточительно. Вместо этого она методично упаковала всё в контейнеры и убрала в холодильник. Завтра они с Артёмом это доедят. Еда — не враг. Враг сидит в кафе с Мариной.
Она подошла к шкафу, достала свой старый ноутбук и открыла закладки. Там был сохранён сайт юридической консультации, который она когда-то нашла, но побоялась даже открыть. «На всякий случай», — говорила она себе тогда.
Теперь случай наступил.
Она быстро пробежала глазами статьи о разделе имущества, алиментах, правах на квартиру. Информация не успокоила, но дала понимание: если квартира куплена на деньги от продажи бабушкиной «однушки», которую та оставила по завещанию лично Елене, и если сохранились документы о движении средств — эта квартира её личная собственность. Общими деньгами оплачивалась только ипотека, которая скоро закроется, и доля Виктора будет мизерной.
Но она знала: суд будет долгим. Он будет требовать компенсацию за вложенные средства. Надо быть готовой.
Елена открыла блокнот и начала записывать. Во-первых, завтра же — к юристу. Во-вторых, собрать все документы на квартиру, доказать происхождение средств. В-третьих, подать на алименты — двадцать пять процентов от его зарплаты, это семнадцать с половиной тысяч. Больше, чем он сейчас даёт на хозяйство. В-четвёртых...
Она писала, и с каждой строчкой план становился всё чётче, а в груди разливалось странное, почти забытое чувство. Решимость.
Виктор вернулся поздно, почти в десять. Он зашёл в прихожую тихо, и Елена услышала, как он возится с чем-то в шкафу. Шуршание пакета. Потом он вошёл в кухню уже в той самой рабочей куртке и свитере, в которых ушёл утром.
— Фух, ну и денёк, — выдохнул он. — Начальник зверь, все соки выжал. Еле ноги приволок. Лен, есть что поесть? Я с утра маковой росинки во рту не держал.
Значит, переоделся в подъезде. Спрятал рубашку обратно в пакет, натянул рабочее. Продумал. Сколько же раз он так делал?
Елена сидела за столом, обхватив чашку кофе обеими руками, и смотрела на него в упор. Рядом с ней лежал её телефон экраном вверх.
— Устал? — спросила она ровным голосом.
— Не то слово. Спина отваливается. Дай поем и лягу, завтра опять рано вставать.
Он полез в холодильник и обнаружил контейнеры с едой.
— О, ты упаковала. Удобно, — он вытащил один, сунул в микроволновку.
— Виктор, — сказала Елена. — Посмотри на экран.
Он обернулся. На экране телефона было фото: он с Мариной в кафе, обнимает её за плечи, на столе — дорогие десерты и коктейли.
Микроволновка противно запищала, но никто не пошевелился.
Виктор замер. Его лицо медленно начало покрываться красными пятнами — сначала шея, потом щёки, потом лоб. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Это... Это не то, что ты думаешь, — промямлил он классическую фразу всех изменщиков.
— Да неужели? — Елена откинулась на спинку стула. — А что это, Витя? Корпоратив? Деловая встреча? Или ты спасал Марину от удушья тирамису?
Виктор стоял, и по его лицу было видно, как в голове лихорадочно прокручиваются варианты: отпираться? наступать? просить прощения?
В итоге, как и следовало ожидать, он выбрал наступление.
— Ну и что?! — рявкнул он. — Да, был! Да, сходил в кафе! Я что, права не имею? Я пашу как проклятый, деньги в дом несу, ипотеку плачу! Имею я право хоть раз расслабиться?!
— Расслабиться? — Елена медленно встала. — Ты имеешь право расслабиться. А я? А Артём? Ты даёшь мне двадцать тысяч на хозяйство на троих. На месяц. Я стою в очередях за уценённым хлебом, чтобы сэкономить тридцать рублей. Артём год ходит в стоптанных кроссовках. Я донашиваю куртку пятилетней давности. А ты тратишь четыреста рублей на один кофе для любовницы?
— Не начинай! — махнул он рукой. — Вечно ты ноешь! Денег нет, денег нет... А знаешь, почему я с ней пошёл? Потому что она женщина! Красивая, ухоженная, весёлая! А ты? Посмотри на себя! Вечно в этих старых тряпках, с кислой миной, только и слышно: «купи хлеба», «заплати за свет». С тобой скучно, Лена! Тоска зелёная! А мужику нужен праздник!
Эти слова должны были ранить, уничтожить её самооценку, заставить плакать и оправдываться. Но вместо этого они вызвали у Елены странное чувство ясности.
— Праздник, говоришь? — переспросила она тихо. — Праздник на мои деньги. Я хожу в «старых тряпках», потому что ты даёшь мне гроши на хозяйство. Марина «ухоженная», потому что ты тратишь на неё деньги, которые должны идти на семью. Ты зарабатываешь семьдесят тысяч. Двадцать пять — ипотека. Двадцать — мне. Остаётся двадцать пять тысяч. Куда они, Витя? На «подушку безопасности»?
Виктор дёрнулся, отвёл глаза.
— Это мои деньги. Я их заработал.
— В браке нет «твоих» денег, — отрезала Елена. — Но я не об этом. Скажи мне честно: есть у тебя эта «подушка безопасности», на которую ты якобы копишь пять лет?
Молчание.
— Нет её, правда? — продолжила Елена. — Ты всё спускал на любовницу. Сколько это длится, Витя? Год? Два? Пять?
— Два года, — вдруг сказал он. Просто устал врать. — Два года, ладно? Я мужик, мне нужна... нужна отдушина. Ты же ничего не замечала, всем было хорошо!
— Всем было хорошо, — повторила Елена. Она медленно подошла к шкафу, открыла верхнюю полку и вытащила оттуда куртку Виктора — ту самую, рабочую, в которой он якобы ходил на завод. Полезла в карман и достала оттуда смятую бумажку.
Кредитный договор. На триста тысяч рублей. Оформлен полгода назад.
— Это что, Витя? — спросила она, разворачивая бумагу. — Ты взял кредит. Триста тысяч. И не сказал мне. И судя по тому, что платежи у тебя автоматом списываются... с твоей второй карты, о которой я не знала? Той, на которую ты, видимо, просил переводить часть зарплаты?
Она нашла договор вчера вечером, когда искала мелочь в его куртке на сигареты для соседа. Но молчала. Ждала. Думала, может, он сам признается. Но теперь всё стало понятно.
Виктор стоял, и с его лица окончательно сползла маска.
— Откуда... ты откуда это взяла?
— Из твоего кармана. Ты спрятал её обратно после банка, но плохо засунул. Я стирала куртку, нашла. Значит, у тебя есть вторая карта. Значит, часть зарплаты идёт туда. Сколько, Витя? Сколько ты на самом деле зарабатываешь? Не семьдесят, а девяносто? Сто? Сколько ты воровал у семьи?
— Я не воровал! — заорал он. — Я обеспечиваю вас! Ты живёшь в квартире, жрёшь, одеваешься!
— В коридоре вышел Артём. Он молча встал рядом с матерью, скрестив руки на груди. Он был уже выше отца на полголовы.
— Пап, — сказал он низким, уже совсем взрослым голосом. — Ты меня не обеспечиваешь. Я год хожу в стоптанных кроссовках. Мама мне объясняла, что денег нет. А у тебя были деньги. Ты их тратил на тётку из соседнего подъезда. Ты — вор.
— Ты чего, щенок?! — взвился Виктор. — Это я тебя на свет произвёл, я тебе отец!
— Ты мне никто, — отрезал Артём.
Елена положила руку на плечо сына.
— Витя, собирай вещи, — сказала она спокойно. — Я подаю на развод. И вот что тебе нужно знать. Квартира эта куплена на деньги от продажи бабушкиной квартиры, которую она оставила лично мне по завещанию. Все документы у меня. Твоя доля — только то, что вложил в ипотечные платежи. Я посчитала — это около восемнадцати процентов. Я тебе выплачу. В рассрочку.
— Ты спятила? — Виктор шагнул к ней. — Я никуда не уйду! Я тут прописан! Я здесь живу!
— Живи, — кивнула Елена. — До суда. Но знай: я подаю на алименты. Двадцать пять процентов от официальной зарплаты. А ещё я приложу к делу этот кредитный договор и потребую, чтобы суд обязал тебя раскрыть информацию о второй карте и о том, куда ты тратил кредитные деньги. Растрата семейного бюджета на посторонних лиц — это основание для увеличения моей доли и уменьшения твоей.
Виктор смотрел на жену ошеломлённо. Он ждал слёз, истерики, битой посуды. Но не этого холодного, юридически грамотного разговора.
— Ты... у тебя денег на адвоката нет, — пробормотал он.
— Найду, — отрезала Елена. — Моя мама дачу продаст, если надо. Подруги скинутся. Займу. Но я не оставлю это так. Ты пятнадцать лет морочил мне голову, что денег нет. А деньги были. Ты их тратил на другую женщину. А мы с сыном жили на двадцать тысяч в месяц.
— Ну и пожалуйста! — Виктор схватил свою сумку. — Всё равно я отсюда не уйду! Посмотрим, что суд скажет! И алименты твои — копейки! Я справку с работы принесу, что получаю минимум! А остальное — неофициально!
Он начал запихивать в сумку вещи, хлопнул дверью и ушёл. Но Елена знала: он вернётся. У него нет другого жилья. Марина вряд ли его к себе пустит насовсем.
Но она также знала: это только начало.
Елена подошла к окну и посмотрела на ночной город. Тишина в квартире была не очищающей и не радостной. Она была тяжёлой и тревожной. Впереди была война: суды, разборки, дележ имущества, алименты.
— Мам, — Артём осторожно тронул её за плечо. — Ты как?
Елена повернулась к сыну. Ей хотелось сказать что-то бодрое, но не получалось.
— Страшно, Тём. Очень страшно. Не знаю, справлюсь ли.
— Справишься, — твёрдо сказал Артём. — Я помогу. Я после школы устроюсь курьером. Или ещё куда. Не брошу тебя.
— Ты школу закончишь, — покачала головой Елена. — Учиться будешь. Это моя война.
— Наша, — поправил Артём. — Мы семья. А он — нет.
Они сидели на кухне, молча грели ту еду, что Елена готовила для ужина. Ели молча. И Елена понимала: она сделала выбор, от которого нет пути назад.
Впереди была неизвестность. Впереди были долгие месяцы борьбы. Но впереди также была жизнь без вранья. Без унижения. Без необходимости экономить каждую копейку, пока кто-то сорит деньгами направо и налево.
За окном мокрый снег наконец прекратился, и в разрывах туч проглянула луна. Холодная, далёкая, но ясная.
Елена посмотрела на неё и подумала: да, будет трудно. Да, она не знает, чем всё закончится. Но она больше не собирается жить в обмане. И если придётся бороться — она будет бороться.
Жизнь только начиналась. Настоящая жизнь. Без привкуса фальши и без иллюзий, что кто-то о ней позаботится. Теперь она будет заботиться о себе сама.
Спасибо за прочтение👍