Тяжелая железная дверь хлопнула. Прямо перед носом.
Вот, значит, как.
Баба Паша осталась стоять на грязной лестничной клетке. В нос ударил запах кошек и пережаренной с луком картошки. Ноги гудели. Сустав, проклятый, горел огнем, словно туда углей насыпали. А в руках — сумка. Тяжелая. Внутри банка с огурцами. Сама солила. Старалась.
Минуту назад всё было иначе.
Она вошла. Тихонько так, бочком. Витенька сидел на диване, машинально что-то в телефоне тыкал. А Ларка, жена его, чай прихлёбывала. Красивая Ларка, ухоженная. Маникюр свежий, волосы аккуратно уложены.
Паша поставила сумку на пол. Выдохнула.
— Витюша, Лара... Я тут к врачу ходила. К платному, в областную. Сказали, операция нужна. Срочно. Квоты ждать год, я могу и не дожить... Ходить уже дюже сложно. Дайте взаймы, а? Или хоть половину? Я с пенсии отдавать буду... Потихоньку.
Повисла тишина. Только холодильник зловеще урчал и дрожал мелкой дрожью в углу кухни. Витька даже голову не поднял. Стыдно ему, сыну родному? Не знает, как тактичней отказать? Или вообще на мать всё равно?
А Ларка чашку отставила. Громко так стукнула об блюдце. Глаза холодные, как у рыбы северных морей.
— Знаете что, Прасковья Ильинична. У нас сейчас траты огромные. Димке репетитор нужен? Нужен. Машину мы менять собрались? Собрались. Мы не обязаны ваши болячки оплачивать. У государства просите. У нас, слава богу, медицина все еще бесплатная. Вы на это государство пахали? Пахали. Значит, имеете право требовать и пенсию, и льготы, и медобслуживание приличное.
У бабы Паши пересохло во рту.
— Так я же... Я ж Димку с пеленок. И Танюшку. Десять лет к вам как на работу бегала. В садик, на кружки, больничные… все на мне. Я ж ради вас дачу продала, когда вы ипотеку брали...
Ларка усмехнулась. Криво так.
— Это, мамаша, ваша инициатива была. Бабушкин долг, так сказать. На благо семьи. Вы ж в своё удовольствие сидели. Не дома же одной куковать! К тому же, мы вас не заставляли. Так что мы вам ничего не должны. И точка.
Встала и дверь открыла.
— Уходите, некогда нам.
И вот теперь Паша стояла на лестнице.
«Ничего не должны».
Слова эти в голове крутились, как заезженная пластинка. Руки задрожали. Банка в сумке жалобно звякнула.
А потом вдруг отпустило.
Словно нарыв вскрылся. Больно было, нестерпимо. Но в то же время стало как-то легче…
Она ведь сюда шла не просто так. За пазухой, во внутреннем кармане старого пальто, лежали документы. Дарственная на квартиру. На ее, Пашину, «трешку» в центре. Хотела сюрприз сделать. Сама — в деревню, в родительский домик, а молодым — простор. Внукам жилплощадь в наследство оставить можно.
Чтобы жили хорошо.
Ведь «кровинушки».
«Дура ты старая, — сказала она сама себе вслух. Голос хрипел. — Ох и дура».
Паша медленно расстегнула пальто. Достала плотный конверт. Бумага шершавая, дорогая. Покрутила в руках.
Снизу открылась дверь. Соседка, Петровна, мусор выносила.
— Ой, Ильинична! Ты чего тут в потемках? Плачешь али случилось чего? К своим приходила?
Баба Паша посмотрела на дверь сына. Потом на конверт. И вдруг улыбнулась.
Не горько, а как-то... светло. Злорадно даже.
— Нет, Петровна. Не плачу. Наоборот. Прозрела я.
Она разорвала конверт пополам. Бумага подавалась туго. Рванула еще раз. И еще. Мелкие клочки полетели на грязный бетонный пол.
— Ты чего это?! — ахнула Петровна. — Документ же!
— Был документ, а стал мусор. Знаешь, Петровна, продам я квартиру. Сделаю операцию у профессора, в платной клинике. В платной палате. А потом поеду в санаторий. В Кисловодск. Говорят, там воздух сладкий. И мужчину себе найду, вон я еще какая ягодка!
Баба Паша поправила платок. Огурцы она решила оставить тут, у двери. Пускай кушают. На здоровье.
А сустав перестал болеть. Словно и не было никакой боли.
Вниз по лестнице она спускалась удивительно легко.
— Мы тебе ничего не должны, — повторила она слова невестки. И рассмеялась. — Золотые слова.
А ведь и правда.
Теперь и она им ничего не должна.
Свобода.