На кухне царила тишина, но воздух был настолько наэлектризован, что казалось, чиркни спичкой — и рванет. Я стояла у плиты, механически помешивая тушеное мясо, хотя оно уже давно было готово. Мой муж, Антон, сидел за столом, нервно барабаня пальцами по столешнице. Напротив него, с прямой спиной, сидела его мать, Лидия Николаевна.
— Тоша, ну ты сам посмотри, — вкрадчивым голосом вещала она, раскладывая перед сыном фотографии наших детей. — Вот Ванечка. У него глаза карие. А у тебя — серые. И у меня серые. И у деда твоего, царствие ему небесное, тоже светлые были.
— Мам, у Марины карие глаза, — вяло возразил Антон, но я видела, как в его взгляде зажигается тот самый огонек сомнения, который она раздувала последние полгода.
— У Марины... — Лидия Николаевна пренебрежительно фыркнула в мою сторону, даже не удостоив взглядом. — Генетика, сынок, вещь упрямая. А нос? Ты посмотри на этот нос! У нас в роду носы прямые, аристократические. А у Ваньки — картошкой. Как у того соседа, помнишь, который к нам на дачу заходил, когда вы только поженились?
Я с грохотом опустила половник в кастрюлю. Брызги горячего соуса полетели на плиту.
— Лидия Николаевна, вы сейчас намекаете, что я нагуляла детей? — спросила я, стараясь держать себя в руках. Голос дрожал от обиды и ярости.
Свекровь медленно повернула голову. Ее взгляд был холодным, оценивающим, как у патологоанатома.
— Я не намекаю, милочка. Я анализирую факты. Антон работает вахтами. Тебя дома месяцами нет контроля. А дети... ну, скажем так, на нашу породу не похожи. Совсем.
— Маш, ну правда, — вдруг подал голос Антон. — Мама дело говорит. Я тоже замечал. И Маша, младшая... Она вообще рыжая. Откуда у нас рыжие?
— Антон, ты серьезно? — я подошла к столу, вытирая руки о фартук. — У моего отца были рыжие волосы. Ты забыл? Мы же смотрели альбомы!
— Фотографии можно и подделать, — вставила свекровь. — А вот науку не обманешь. Тоша, ты же не хочешь всю жизнь кормить чужих кукушат? Мы тут разводиться собрались, алименты платить... А за кого платить? За чужую кровь? Это же грабеж средь бела дня!
Развод. Это слово висело над нами уже месяц. Инициатором была я. Устала от вечных вахт, от отсутствия мужа в жизни семьи, от его пьянок по приезде и, конечно, от вездесущей мамы, которая управляла им как марионеткой. Но я хотела разойтись мирно. Алименты, встречи с детьми по выходным.
— Я требую ДНК-тест, — вдруг выпалил он, стукнув кулаком по столу. — Мама права. Я не лох, чтобы платить за соседа.
— Ты с ума сошел? — прошептала я. — Ты сомневаешься в своих детях? Ваня рисует тебе открытки на каждый праздник! Маша бежит встречать тебя к двери! А ты...
— Не дави на жалость! — перебила Лидия Николаевна. — Это все бабские уловки. Пусть докажет. Если чиста — бояться нечего. А если рыльце в пуху... Ну, извини, подвинься. Ни копейки не получишь.
Я смотрела на них. На мужа, с которым прожила десять лет. На его мать, которая нянчила этих детей, когда ей было выгодно. И понимала: передо мной чужие люди. Враги.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Будет вам тест. Но у меня условие.
— Ишь ты, условия она ставит! — усмехнулась свекровь. — Ну-ну, послушаем.
— Если тест покажет, что дети твои, Антон, — я чеканила каждое слово, — ты перепишешь на них свою долю в этой квартире. И исчезнешь из нашей жизни навсегда. Будешь просто кошельком для алиментов. И ты, Лидия Николаевна, к внукам больше не подойдешь.
Антон замялся. Он переглянулся с матерью.
— Соглашайся, сынок, — подмигнула она. — Она блефует. Знает, что проиграет, вот и цену набивает. Квартира все равно твоя будет, когда выяснится, что дети нагулянные. Мы ее с позором выгоним.
— Согласен! — резко выкрикнул Антон. — Завтра же едем в клинику.
На следующий день мы поехали сдавать биоматериал. Ваня и Маша ничего не понимали. Они думали, что мы просто едем к врачу «помазать горлышко палочкой». Антон сидел в очереди с каменным лицом, отодвинувшись от детей. Когда Маша попыталась залезть к нему на колени, он грубо ее отпихнул:
— Сиди смирно, не пачкай джинсы.
Я видела, как в глазах дочери застыли слезы. Ваня взял сестренку за руку и отвел на соседнее кресло, подальше от отца. В этот момент во мне что-то умерло. Окончательно и бесповоротно. Если раньше я еще сомневалась, жалела его, думала о сохранении «отца» для детей, то теперь я хотела одного: чтобы он исчез из нашей жизни навсегда.
Результатов ждали неделю. Эту неделю я жила как в аду. Свекровь звонила каждый день и ехидно спрашивала:
— Ну что, вещички собираешь? Может, признаешься сама, чтобы деньги на анализ не тратить? Мы, так и быть, в суд не подадим за мошенничество, просто уйдешь тихо.
Антон пил. Пил и рассуждал вслух (дети слышали), как он заживет новой жизнью, без «прицепов».
А я по ночам не спала. Лежала в темноте и думала: а вдруг? Вдруг правда ошибка в лаборатории? Такое бывает. Вдруг я потеряю детей? Вдруг судья не поверит? Страх сжимал горло, и я шла проверять спящих Ваню и Машу, гладила их по головам и шептала: «Все будет хорошо. Мама все исправит».
В день «Х» мы встретились в клинике. Лидия Николаевна пришла при параде, в шляпке, словно на премьеру в театр. Антон был с похмелья, хмурый и злой.
Администратор выдала нам запечатанный конверт.
— Открывай, Тоша, — торжественно скомандовала свекровь. — Читай приговор этой гулящей.
Антон дрожащими руками разорвал бумагу. Развернул бланк. Пробежал глазами по строчкам.
Его лицо начало меняться. Сначала оно вытянулось, потом пошло красными пятнами, губы задрожали.
— Ну?! — не выдержала Лидия Николаевна, выхватывая у него листок. — Что там? Ноль процентов?
Она впилась глазами в текст.
«Вероятность отцовства: 99,9999%».
Её пальцы сжали бумагу так сильно, что она смялась. Сумочка выскользнула из рук и глухо упала на пол клиники.
В коридоре повисла тишина. Слышно было, как работает кондиционер.
— Это... это ошибка, — просипела свекровь, тяжело опускаясь на банкетку. — Они подкупили лаборантов! Этого не может быть! У него же глаза карие!
— Глаза карие, потому что у меня доминантный ген, — спокойно сказала я, забирая у нее из рук результат и разглаживая смятую бумагу. — Это биология, восьмой класс, Лидия Николаевна. А вы ее, видимо, прогуляли.
Антон смотрел на меня стеклянным взглядом.
— Маш... — пробормотал он. — Ну ты чего... Ну ошиблись мы. С кем не бывает. Мама накрутила...
— Ошиблись? — я усмехнулась. — Ты назвал своих детей «кукушатами». Ты оттолкнул дочь, когда она к тебе тянулась. Ты неделю поливал меня грязью перед соседями.
— Ну прости! — он попытался схватить меня за руку. — Бес попутал! Давай забудем! Все же хорошо! Дети мои, я рад! Семья сохранена!
— Семья? — я отдернула руку. — Семьи нет, Антон. Ты ее убил. Вот этим. — Я помахала бумагой перед его лицом. — И своей мамой.
Я достала из сумочки папку.
— А теперь слушайте меня внимательно. Развод состоится. Но условия меняются. Я подаю на алименты. Не в долях от твоей официальной копеечной зарплаты, Антон. А в фиксированной сумме. Я знаю про твои «черные» вахтовые заработки, про переводы на карту мамы. Я собрала выписки, Антон. Пока ты пил и слушал мамочку, я работала с юристом.
Лидия Николаевна встрепенулась:
— Какие выписки?! Это мои деньги!
— Это деньги, нажитые в браке, которые ваш сын скрывал от семьи. Суд это учтет. Но это еще не все.
Я достала телефон.
— Всю эту неделю я записывала наши разговоры. И то, как вы, Лидия Николаевна, называли моих детей «выродками». И то, как Антон орал на них матом, что они «не его порода». Это доказательства для суда. Я буду добиваться, чтобы общение с детьми у тебя было минимальным и только под моим контролем.
— Ты не посмеешь! — выкрикнул Антон. — Я отец!
— Отец? — я покачала головой. — Отец не требует ДНК-тест, чтобы сэкономить на алиментах. Ты не отец, ты спермодонор. И очень жадный.
Я развернулась и пошла к выходу. Они остались стоять в коридоре — старая интриганка в нелепой шляпке и ее великовозрастный сын-неудачник.
Суд был долгим и грязным. Свекровь пыталась доказать, что я подделала результаты, что я плохая мать. Она притащила в суд «свидетелей» — каких-то алкашей со двора, которые якобы видели меня с мужчинами.
Но мой адвокат разбил их показания в пух и прах. Записи разговоров, где Антон угрожает выкинуть детей на улицу, произвели на судью — женщину строгую и немолодую — тяжелое впечатление.
Алименты назначили в фиксированной сумме — полтора прожиточных минимума на каждого ребенка. Для Антона это было ударом. Ему пришлось устроиться на официальную работу, чтобы платить, потому что приставы арестовали его счета и машину — ту самую, на которой он так любил катать маму.
Квартиру делить не пришлось — она была моей добрачной собственностью, а жили мы в ней, пока Антон копил на «свою», но все деньги отдавал маме. Так что выселение прошло быстро, с участием участкового.
Прошло полгода.
Я сидела в парке, наблюдая, как Ваня и Маша катаются на самокатах. Они смеялись. Мы начали ходить к детскому психологу — я видела, что тот месяц оставил в них след. Ваня стал тревожным, часто спрашивал: «Мама, мы точно твои дети?» Маша боялась, что её кто-то заберет. Но мы работали над этим. Вместе. И сейчас, глядя на их смех, я верила: все будет хорошо.
Ко мне подошла женщина. Я не сразу узнала в этой сгорбленной старухе в поношенном пальто Лидию Николаевну.
— Марина... — прошамкала она. — Можно мне... с внуками поздороваться?
Я встала, загораживая собой дорожку.
— Нет.
— Но я же бабушка! Я скучаю! Тошка пьет, совсем с катушек слетел, меня из дома гонит... Мне одиноко.
— У вас нет внуков, Лидия Николаевна, — жестко сказала я. — У вас есть только «генетический материал» и «чужие кукушата». Помните? Генетика — вещь упрямая. А память у меня — еще упрямее.
— Но тест же показал...
— Тест показал, что Антон — биологический отец. А вот на человечность ни вы, ни он не прошли проверку.
Я свистнула детям:
— Ваня, Маша! Домой!
Они подбежали, румяные, веселые. Маша заметила старушку и инстинктивно спряталась за мою спину.
— Мам, пошли, — потянул меня за руку Ваня.
— Да, сынок, идем.
Мы ушли, не оглядываясь. Я знала, что она смотрит нам вслед. И знала, что Антон сейчас сидит где-то в грязной комнате, проклиная свою судьбу и свою «умную» маму.
А мы шли домой, взявшись за руки. Маша болтала о новой подружке в садике. Ваня показывал мне рисунок, который сделал на занятии. Обычный вечер обычной семьи.
Настоящей семьи. Которая держится не на анализах, а на любви.