Ноябрь в этом году выдался тихим и серым. Я сидела за кухонным столом, обложенная квитанциями, чеками и калькулятором, который, казалось, вот-вот задымится от напряжения. Цифры не сходились. Точнее, они сходились, но картина вырисовывалась катастрофическая.
— Леночка, ну ты чего такая хмурая? — Вадим вошел на кухню, потирая руки. От него пахло дорогим одеколоном и улицей. — Ужин готов?
Я подняла на мужа тяжелый взгляд. Мы женаты три года. Три года я считала, что мне повезло. Вадим — видный, статный, работает менеджером по продажам, язык подвешен, всегда при галстуке. Правда, зарплата у него была «плавающая», и в последние полгода она почему-то только убывала. Весь основной финансовый груз тянула я. У меня свое небольшое агентство недвижимости, доход стабильный, хоть и требующий работы по двенадцать часов в сутки.
— Вадим, нам не хватает на закрытие кредитки в этом месяце, — тихо сказала я. — Опять. Куда делись тридцать тысяч, которые я тебе перевела в понедельник на продукты и коммуналку?
Муж сразу ссутулился, лицо его приняло скорбное выражение. Этот вид побитой собаки я видела слишком часто в последнее время.
— Лена, ну я же говорил... Маме хуже. Людмила Сергеевна звонила, плакала. Лекарства подорожали, импортные нужны, а их днем с огнем не сыщешь. Пришлось перекупщикам платить. Ты же знаешь, у нее сердце, суставы, давление... Я не мог отказать матери.
Людмила Сергеевна. Моя свекровь. Женщина-легенда, чья медицинская карта, по словам Вадима, была толще, чем «Война и мир». Мы ежемесячно отправляли ей внушительные суммы. То на санаторий, то на чудо-аппарат для магнитотерапии, то на редкие таблетки. Я никогда не жалела денег на здоровье близких, но в последнее время аппетиты свекрови стали пугающими.
— Вадик, мы в прошлом месяце отправили ей пятьдесят тысяч на обследование. В позапрошлом — сорок на стоматолога. Сейчас опять тридцать. Мы сами сидим на макаронах, я третий год не могу купить себе зимние сапоги, хожу в осенних. Может, пора оформить ей инвалидность и получать квоты?
— Ты черствая, — Вадим укоризненно покачал головой. — Человек страдает, а ты про квоты. Бюрократия ее добьет. Ладно, я сам что-нибудь придумаю. Займу у ребят, буду таксовать по ночам...
Он знал, куда бить. Я не могла допустить, чтобы мой муж гробил себя на ночных подработках.
— Не надо таксовать, — вздохнула я. — Я возьму еще один проект. Но, Вадим, это в последний раз. Мне нужно видеть чеки. Я хочу понимать, что мы лечим.
Он подошел, обнял меня за плечи и поцеловал в макушку.
— Спасибо, родная. Ты у меня золотая. Чеки... ну, какие чеки у перекупщиков? Но я попрошу маму прислать фото упаковок.
На том и порешили. Я снова погрузилась в работу, взяла сложную сделку с коммерческой недвижимостью, чтобы закрыть дыры в бюджете.
А потом начали накапливаться мелочи. Странные мелочи, которые я сначала отмахивалась от себя. Обручальное кольцо, которое Вадим стал снимать, якобы из-за аллергии на металл. Едва уловимый аромат женских духов на его рубашке — он говорил, что ехал в лифте с парфюмершей. Телефон, который он начал носить экраном вниз. Я списывала все на стресс, на усталость, на свою мнительность.
Но цифры не врут. А я — бизнес-леди, я живу цифрами.
Гром грянул через две недели.
У меня выдалось свободное утро, и я решила сделать сюрприз. Людмила Сергеевна жила в соседнем областном центре, в трех часах езды. Я подумала: раз уж мы тратим столько денег на лекарства, может, стоит отвезти ей еще и продуктовую корзину? Консервы, крупы, чай — все, что долго хранится. Вадиму я ничего не сказала — он был на работе, а я хотела обернуться одним днем.
Подъезжая к хрущевке свекрови, я волновалась. Как она там, бедная, совсем одна, болеет?
Дверь мне открыла соседка, баба Зина, которая как раз выходила выносить мусор.
— Ой, Ленка! Какими судьбами? — удивилась она.
— Да вот, к Людмиле Сергеевне, передачку привезла. Болеет она, говорят, сильно.
Баба Зина вытаращила глаза так, что они чуть не выпали из орбит.
— Кто болеет? Люська? Да ты что, милая! Она ж час назад на танцы убежала.
— На какие... танцы? — я замерла с пакетом в руках.
— Так в ДК, «Кому за шестьдесят». Она ж там первая плясунья. И в хоре поет, и в бассейн ходит по вторникам. Здоровая как лошадь, тьфу-тьфу. На прошлой неделе ремонт в ванной затеяла, плитку меняет. Говорит, сын денег прислал, спонсирует.
Я почувствовала, как холод разливается по венам. Прислонилась к обшарпанной стене подъезда. Ремонт. Бассейн. Танцы. А мы сидим в долгах, оплачивая мифические «импортные лекарства».
— Зинаида Ивановна, а вы не путаете? Может, ей просто полегчало?
— Да какое там! — махнула рукой соседка. — Она всем хвастается, что у Вадика бизнес в гору пошел, что он ей каждый месяц по полсотни отстегивает. Говорит: «Молодец сынок, не забывает мать, не то что его жена городская». Ой... прости, Леночка.
«Жена городская». Это я. Та, кто оплачивает этот банкет.
Я не пошла к свекрови. Я оставила пакет с продуктами у ее двери, села в машину и поехала обратно. Меня трясло. Гнев, обида, непонимание — все смешалось в горячий ком в горле. Значит, Вадим врал. Людмила Сергеевна врала. Они в сговоре. Они просто доят меня.
Но зачем? Куда на самом деле уходят деньги, если ремонт в ванной стоит явно не столько, сколько мы переводили за эти годы?
Вернувшись домой, я не стала устраивать скандал с порога. Я решила наблюдать. Вадим пришел веселый, принес мне шоколадку — «Аленку», по акции.
— Как день прошел? — спросил он.
— Нормально. Много работы. Как мама?
— Ой, плохо, — он сразу сделал скорбное лицо. — Звонила, плакала. Говорит, ноги совсем не ходят. Лежит, встать не может. Сиделку, наверное, нанимать придется. Это еще тысяч двадцать в месяц.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то умирает. Любовь, доверие, уважение — все рассыпалось в прах.
— Сиделку? — переспросила я спокойным голосом. — Ну, раз надо, значит, надо.
Ночью, когда Вадим уснул, я сделала то, чего никогда не делала раньше. Я взяла его телефон. Отпечаток пальца он не ставил — пользовался старым паролем, год своего рождения. Элементарно.
Я открыла банковское приложение. И тут меня ждал второй удар, гораздо сильнее первого.
Переводы маме действительно были. Но суммы там были скромные — пять, семь тысяч рублей. «На плитку», «На подарок». А вот основные транши — по тридцать, сорок, пятьдесят тысяч — уходили некоей «Марине К.».
Я зашла в мессенджеры. Переписка с контактом «Марина (работа)» была активной.
«Вадик, Артемке нужна зимняя куртка, переведи десятку».
«Скинул, любимая. Купи самое лучшее».
«Когда приедешь? Артем скучает, спрашивает, где папа».
«В выходные вырвусь. Скажу своей, что в командировку или к матери еду. Потерпи, котенок. Скоро я решу вопрос с квартирой, и мы будем вместе».
Я листала переписку, и слезы катились по щекам. Фотографии. Вот Вадим держит на руках мальчика лет пяти. Вот он обнимает миловидную блондинку. Вот они все вместе в парке с мороженым.
Даты. Пять лет ребенку. Мы женаты три года. Значит, эта семья была у него до меня. И она осталась параллельно со мной.
«Решу вопрос с квартирой». Это он про мою квартиру? Про ту, которую я купила сама и в которой мы живем?
Я положила телефон на тумбочку. Спать я больше не могла. Я вышла на кухню, налила себе коньяка, который стоял в шкафу для гостей, и выпила залпом.
Картина сложилась. Вадим — обычный альфонс и приспособленец. У него есть «любимая» семья, где ребенок и женщина, которую он, видимо, любит. И есть я — «ресурсная» жена, которая обеспечивает его красивую жизнь, его машину, его одежду и, как выяснилось, его вторую семью. А свекровь? Она все знала. Она покрывала его. «Жена городская» — это потому что я просто кошелек.
Я сидела на кухне до утра. Мысли метались. Часть меня хотела просто выгнать его и забыть как страшный сон. Другая часть — та, что три года верила, любила, строила планы — шептала: «А может, поговорить? Может, он объяснит?». Но цифры молчать не умеют. Полтора миллиона за три года. Полтора миллиона моих денег ушли на его ложь.
И тут меня осенило. Если он так любит прикрываться больными людьми, пусть эти деньги пойдут тем, кто действительно болен. Не ему. Не его любовнице. Не его лживой матери. А тем, кому они спасут жизнь.
Утром я вела себя как обычно. Приготовила завтрак.
— Вадик, — сказала я, помешивая овсянку. — У меня проблемы с бизнесом. Налоговая счета заблокировала, проверка. Денег пока не будет. Совсем.
Он поперхнулся кофе.
— Как не будет? Лена, ты что? А как же мама? А сиделка? А кредитка?
— Ну, ты же мужчина, — я улыбнулась ему, стараясь не выплеснуть горячую кашу ему в лицо. — Ты что-нибудь придумаешь. Потаксуешь, займешь.
— Лена, это несерьезно! — он начал злиться. — Ты должна решить вопросы с налоговой! У меня же расходы!
— У нас у всех расходы. Кстати, я тут подумала... Нам нужно продать твою машину.
Машина. Черный кроссовер, его гордость, его статус. Он обожал эту машину. Пылинки сдувал. Вот только покупала ее я. Кредит брала на себя, платила я, и оформлена она была на меня. Вадим ездил по доверенности, вписанный в страховку.
— Ты с ума сошла?! — заорал он. — Мою тачку?! Да ни за что! Это мои ноги, мой статус! Как я к партнерам приеду на метро?
— Вадим, но денег нет. А маме нужна сиделка. И лекарства. Ты же сам сказал — мать это святое. Мы продадим машину, закроем долги, поможем маме. А ты пока на моей поездишь, или на каршеринге.
— Нет! — он вскочил из-за стола. — Я запрещаю! Даже не думай! Решай свои проблемы сама, не трогай мое имущество!
«Мое имущество». Как же.
Он ушел на работу, хлопнув дверью. А я осталась дома. У меня был план.
Сначала я позвонила в благотворительный фонд помощи детям с тяжелыми заболеваниями сердца. Уточнила все детали: как оформить крупное пожертвование, какие документы нужны, как быстро они смогут принять деньги. Мне все объяснили. Хорошо. Очень хорошо.
Потом я нашла запасной комплект ключей от машины. Документы на нее и так лежали в моем сейфе. ПТС, СТС — все на мое имя. Елена Викторовна Смирнова.
Я позвонила знакомому перекупщику.
— Миша, привет. Нужен срочный выкуп. Да, тот самый кроссовер. Состояние идеальное, муж пылинки сдувал. Цена? Давай на двадцать процентов ниже рынка, но деньги нужны сегодня. Наличными.
— Ленка, ты уверена? — Миша приехал к вечеру, осмотрел машину, цокнул языком. — Муж не убьет?
— Муж? — я усмехнулась. — У меня нет мужа, Миша. Я подаю на развод.
Сделка прошла быстро. Я подписала договор купли-продажи, получила пухлый конверт с деньгами. Сумма была внушительной — полтора миллиона рублей.
Я поехала в банк. Оформила перевод на счет фонда. Операционистка посмотрела на сумму, потом на меня.
— Благотворительность?
— Да. На операцию для ребенка.
Она улыбнулась мне. Первая искренняя улыбка за эти страшные дни.
Вадим вернулся вечером злой как черт.
— Ты решила вопрос с деньгами? — с порога спросил он. — Мне маме надо перевести, она уже плачет.
Я сидела в комнате, на журнальном столике стояла бутылка вина и два бокала. Рядом лежал тот самый конверт, но уже пустой, и банковская квитанция.
— Решила, Вадик. Садись.
Он увидел конверт, глаза его загорелись алчным блеском.
— О, молодец! Я знал, что ты справишься. Сколько там?
— Здесь пусто, — сказала я.
— В смысле пусто? — он опешил. — А где деньги? И... подожди, а где машина? Я во дворе места не нашел, думал, ты переставила.
— Я продала машину, Вадим. Как и говорила.
Лицо его налилось краской. Вены на шее вздулись.
— Ты... ты продала мою машину?! Без моего ведома?! Да я тебя... Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! Где деньги?! Давай сюда, я хоть другую куплю!
— Денег нет, — спокойно ответила я. — Я их перевела.
— Кому?! Маме? Марине?
Он осекся. Имя «Марина» вылетело у него случайно. Он зажал рот рукой, но было поздно.
— О, ты и про Марину вспомнил, — кивнула я. — Нет, не Марине. И не твоей здоровой, танцующей в ДК маме, которая делает ремонт на мои деньги.
Я взяла со стола квитанцию и протянула ему.
— Я перевела все деньги в благотворительный фонд помощи детям с тяжелыми заболеваниями сердца. Вот, читай. «Благотворительное пожертвование. Отправитель: Смирнова Е.В. Сумма: 1 500 000 рублей».
Вадим схватил листок. Руки его тряслись. Он читал, перечитывал, не веря своим глазам.
— Ты... ты больная? — прошептал он. — Полтора ляма? Каким-то детям? А как же я? А как же Артем...
— Артем? — переспросила я. — Это твой сын, которому пять лет? Которому ты покупал зимнюю куртку на мои деньги?
Вадим рухнул на диван. Он понял, что я знаю всё. Отрицать было бессмысленно.
— Лена, я все объясню... Это ошибка молодости... Я не мог их бросить...
— Ты не их не мог бросить. Ты не мог оторваться от моей кормушки. Ты жил на две семьи, Вадим. Ты врал мне в глаза. Ты заставлял меня экономить на колготках, чтобы твоя любовница ни в чем не нуждалась. Ты использовал свою мать как прикрытие, и она, старая лиса, тебе подыгрывала.
Я вспомнила, как Людмила Сергеевна встречала меня в первый раз. Испекла пирог, назвала доченькой, расплакалась от счастья. Все было игрой. Они оба играли спектакль, а я — наивная дура — верила каждому слову.
— Но зачем в фонд?! — вдруг заорал он, и в его голосе было столько искренней боли, сколько не было, когда он говорил о «больной» матери. — Ты могла отдать их мне! Мы могли бы развестись, я бы ушел, но деньги... Это же полтора миллиона!
— Именно потому, Вадим, что ты так любишь прикрываться больными людьми. Ты три года доил меня, рассказывая сказки про больную маму. Я решила, что будет справедливо, если эти деньги пойдут тем, кто действительно болен. Тем, кому они спасут жизнь. А не на твои хотелки и не на твою ложь.
Я встала.
— Твои вещи собраны. Они в коридоре. Чемоданы я выставила за дверь. Ключи оставь на столе.
— Я отсужу половину! — визжал он, бегая по комнате. — Машина была куплена в браке!
— Машина была куплена в кредит, который платила я со своего счета ИП. У меня все платежные поручения, все выписки по счетам. А ты официально получал копейки. В суде ты устанешь доказывать, что вложил хоть рубль. Хочешь попробовать?
Он посмотрел на меня. В моих глазах не было ни страха, ни жалости. Он понял, что проиграл.
Вадим схватил квитанцию, скомкал ее и швырнул в меня.
— Дура! Психопатка! Чтобы ты сдохла со своей благотворительностью!
Он выбежал в коридор, схватил свои чемоданы и выскочил из квартиры. Дверь захлопнулась, отсекая от меня три года лжи.
Я подняла с пола скомканный чек. Разгладила его. На душе было удивительно пусто и чисто. Я подошла к окну. Вечер был тихим.
На следующий день я подала на развод. Свекровь звонила, пыталась проклинать, потом давить на жалость, но я просто заблокировала ее номер. Вадим пытался судиться, но его адвокат, увидев мои документы и выписки, посоветовал ему забрать иск и не позориться.
Через месяц мне на почту пришло письмо из фонда. Они благодарили за помощь и прислали отчет: на мои деньги была оплачена операция для девочки семи лет. Ее звали Соня. К письму было прикреплено фото: она стояла в больничном коридоре, держа в руках мягкую игрушку, и улыбалась.
А через два месяца я случайно встретила в торговом центре женщину с этой девочкой. Я узнала Соню по фотографии. Они выбирали ей новое платье. Девочка смеялась, кружилась перед зеркалом. Живая. Здоровая.
Мать заметила мой взгляд.
— Простите, вы на нас смотрите... Мы вас знаем?
Я хотела сказать правду. Но вместо этого просто улыбнулась.
— Нет. Просто у вас очень красивая дочка.
Я ушла, не оглядываясь. И впервые за долгое время почувствовала, что сделала что-то по-настоящему правильное.
Я не купила статус. Не купила ложную любовь. Я купила кому-то жизнь. А себе — свободу.
И эта сделка окупилась сполна.