— Мам, а Дед Мороз существует? — вопрос семилетней Алёны повис в воздухе, пахнущими мандаринами и ёлочной хвоей.
— Что? — Тамара оторвалась от гирлянды, которую пыталась зацепить за карниз. — Конечно, существует. Почему ты спрашиваешь?
— Потому что папа сказал, что если очень сильно верить, то он придёт. Но он в прошлом году не пришёл. И в этом… он придёт?
Тамара замерла с лампочкой в руке. За окном медленно падал снег, заваливая двор-колодец. В гостиной стояла голая ёлка, а у подножия лежала коробка с игрушками — теми самыми, старыми, стеклянными. Геннадий их уже три вечера доставал, перебирал и молча клал обратно. Он сидел сейчас на кухне, и сквозь приоткрытую дверь доносился тихий стук ножа о разделочную доску. Он резал овощи для «Оливье». Точными, механическими движениями.
— Придёт, — твёрдо сказала Тамара. — Обязательно придёт.
Она соврала. Она знала, что никакой Дед Мороз не придёт. Как не пришёл и в прошлый Новый год. Потому что 31 декабря ровно год назад её не было дома.
**
«Гена, я задержусь. У Лены полный аврал, надо помочь с закусками, ты уж сам…» — её голос в трубке звучал приветливо, но отстранённо, как у телеведущей.
— Хорошо, — пробурчал он. — А шампанское холодное?
— Да положишь в морозилку в семь, как всегда. Всё. Я спешу.
Она положила трубку. Не в доме подруги Лены, а в номере гостиницы «Снежинка» с видом на центральную площадь, где уже мигала гирляндами огромная ель. Рядом, у мини-бара, стоял Виктор. Он ловко открывал бутылку.
— Попался?
— Нет, — она закусила губу. — Не попался.
Год назад именно так и началась эта пропасть. Не со скандала. С тихого щелчка бокалов в гостиничном номере под залп фейерверков. Она вернулась под утро, пахнущая чужим парфюмом и холодным воздухом. Геннадий встретил её на кухне, где допивал третью чашку остывшего кофе.
— Весело? — спросил он, не глядя.
— Ну, знаешь, суета… — она сбросила пальто, избегая его взгляда. — Всех с праздником.
Больше он не задал ни одного вопроса. Просто помыл свою чашку и лёг спать. На диван. С тех пор он и спал там.
— Пап, а почему ты ёлку не наряжаешь? — Алина просунула голову на кухню.
Геннадий вздрогнул, будто разбуженный. Картошка, морковь, яйца. Всё лежало аккуратными разноцветными кучками. Как чертёж.
— Надо дождаться ночи, Алёнушка. Чтобы волшебно было.
— А мама гирлянду вешает уже днём.
— Мама… у мамы свой подход, — он на секунду замолчал, глядя на ровные ломтики колбасы. — Поможешь салат делать? Ложкой мешать.
Он звал её «Алёнушка» только в самые важные или самые тяжёлые моменты. Так было, когда она сломала руку в пять лет. Так было, когда умерла бабушка. И вот теперь — под Новый год, за два дня до боя курантов.
Алёна пристроилась рядом, с серьёзным видом взяв ложку. Она давно всё понимала. Понимала, почему папа спит на диване. Почему мама может час говорить по телефону в ванной, а выходя, делать вид, что просто чистила зеркало. Она подслушала один из тех разговоров на прошлой неделе, когда мама, думая, что дочь спит, говорила кому-то сдавленным смешком:
«…Да брось, какой Новый год. Просто формальность. Нет, он, конечно, индейку запечёт. Он же мастер по этим делам. Держись за такого — не пропадёшь. Особенно когда на пенсию выйдешь… Что? Нет, мы… как соседи. Удобно же».
В тот миг Алёне стало физически плохо. Она смотрела, как отец в выходной гладил её школьную форму — тщательно, будто это парадный мундир. «Удобно же». Эти слова звенели у неё в ушах громче любого будильника.
**
Ирония была в том, что с Виктором всё кончилось ещё весной. Тамара сама его бросила, вернее, поняла, что её бросили. Когда она осторожно спросила: «А что дальше?», он только удивлённо поднял бровь.
— Тамара, дорогая, у нас был прекрасный… отдых друг от друга. У тебя — семья. У меня — обязательства. Не усложняй.
Оказаться «отдыхом» — это было унизительнее, чем быть «любовницей». Она ждала страсти, трагедии, а получила лёгкую скуку в его голосе. Она плакала тогда в ванной, но слёзы были горькими и злыми. Не из-за потери его. Из-за потери себя — той смелой, рискующей, желанной, которой она чувствовала себя целый год. Теперь не было ни его, ни прежнего Геннадия, который смотрел на неё, как на чудо. Был только этот тихий, вежливый мужчина-тень на её кухне, который чересчур громко мыл посуду, будто извиняясь за своё существование.
**
— Мам, а папу Дед Мороз когда-то любил?
Тамара, вешая последнюю игрушку — синий шар с потрескавшимся напылением, — обернулась.
— Почему ты про папу всё время?
— Потому что он грустный. Он грустит весь год. И сейчас грустит.
Тамара посмотрела на кухню. Геннадий, спина которого была видна в проёме, замер. Он слышал.
— Он не грустит, — резко сказала Тамара. — Он просто взрослый. Взрослые не носятся с эмоциями.
— А ты взрослая?
— Да.
— Значит, ты тоже не любишь?
Гул холодильника. Стук ножа, который вдруг прекратился. Тишина, которую не разорвать даже хлопушкой.
— Иди помогай папе, — сквозь зубы произнесла Тамара. — Я пойду… проверю, что у нас с бенгальскими огнями.
Она вышла в коридор, в полумрак, прислонилась лбом к холодной двери в квартиру. За ней была лестничная клетка, мигающая лампочка, мир. А здесь — её крепость. Её трофей в лице безропотного мужа. Её удобная, вымеренная жизнь, похожая на тот самый аккуратный салат на кухне, где всё на своих местах, но уже давно безвкусно.
Из гостиной донёсся голос дочери:
— Пап, а давай сделаем сюрприз маме? Спрячем её подарок не под ёлку, а… а в её сумочку! Чтобы она нашла, когда будет куда-то уходить!
Молчание.
— Она никуда не уйдёт, Алёнушка, — тихо, но отчётливо сказал Геннадий. — Она же только что сказала — взрослые не носятся. Они… они остаются.
Тамара закрыла глаза. Эти слова прозвучали не как обвинение. Как приговор. Её собственному расчёту. Она хотела удобства, страховки — и получила её. Получила вечную новогоднюю ночь в номере «Снежинки», которая теперь длилась уже 365 дней. И конца ей не было видно.
**
31 декабря. Шесть часов вечера.
На столе стояли салаты в идеальном порядке. Холодело шампанское. Ёлка, наконец нарядная, мигала. Алина, в новом платье, пыталась смотреть мультики, но постоянно поглядывала на родителей.
Тамара в платье, в котором была год назад в «Снежинке», нервно поправляла серёжку. Геннадий в своей старой, но отглаженной рубашке, смотрел в окно.
— Скоро начнётся, — произнесла она в пустоту.
— Да, — ответил он в стекло.
Телефон Тамары завибрировал на столе. Одно сообщение. Она бросила взгляд. Поздравление от Лены: «С новым годом, подруга! Крепко обнимаю!» Больше ничего. Ни от кого.
Она подняла глаза и поймала на себе взгляд Геннадия. Он смотрел на неё не с ненавистью, не с обидой. С усталым, бесконечным пониманием. Он всё понимал. И про «Снежинку», и про телефонные разговоры, и про то, что она остаётся только потому, что так… рационально.
— Гена… — начало сорвалось с её губ. Она не знала, что хочет сказать. «Прости»? Это было бы фальшью. «Давай попробуем с начала»? Начала уже не было.
— Не надо, — тихо прервал он. — Всё в порядке. Всё как всегда.
И это было страшнее любой ссоры. «Всё как всегда» — их новый вечный тост. Их новогодняя традиция.
В двенадцать, под бой курантов, они чокнулись. Аленушка, сияя, кричала «Ура-а-а!». Их бокалы издали чистый, хрустальный звон. Они сделали по глотку. Искристого, холодного. Совершенно безвкусного.
А что у вас на столе в этот Новый год кроме оливье? Расскажите, а какие невысказанные тосты, какие тихие договорённости или, может, настоящие чудеса случились у вас под бой курантов? Пишите в комментариях — иногда выговориться среди чужих людей легче, чем среди самых близких. И… с наступающим. Пусть в вашем доме будет тепло, даже если за окном метель.
Если этот текст отозвался чем-то знакомым, поставьте, пожалуйста, лайк и подпишитесь на канал. Здесь мы находим слова для того, что часто остаётся за кадром праздничных фотографий.