Знаете, какая самая дурацкая мысль пришла мне в голову, когда жена заявила, что уходит к другому? Я подумал: «Чёрт, а как же кран?» Тот самый, на кухне, который потек тремя днями ранее и на который мы с ней забили, потому что было не до того. И он начал капать с новой силой, прямо во время нашей последней ссоры на балконе. Тик. Тик. Тик. — в такт моему пульсу. Это, наверное, и есть высшая форма абсурда — когда твой мир рушится под аккомпанемент сантехнической неисправности.
Но всё по порядку. Или не по порядку. Потому что в жизни всё идёт вкривь и вкось.
Она позвонила через сорок минут после того, как хлопнула дверью. Уже сидя в такси по дороге к маме, как выяснилось позже. А я в это время тупо смотрел на её зубную щётку.
«Костя, слушай, извини… Мастер завтра в десять. Сантехник тот самый. Ты будешь?»
В трубке слышался шум улицы. Её голос был странно плоским, без интонаций. Как у диктора, объявляющего остановку.
«Буду», — ответил я. Мне больше нечего было сказать.
«Кран… он же сильно течёт?»
«Течёт».
«Постарайся тряпку не забыть подложить. Чтобы соседям на потолок не потекло. Ладно?»
Вот так. Бросить мужа, но озаботиться целостностью соседского потолка. Женская логика. Или просто последняя точка соприкосновения с нашей общей жизнью — быт. Даже разрушая всё, мы продолжали его обслуживать.
А началось всё с чёрного «Тойота Ленд Крузер». Не «джипа», как в кино, а именно «Ленд Крузера». Я почему-то запомнил. Он притормозил под окнами в тот четверг. Я не курил на балконе, как в мелодрамах. Я выносил пустые бутылки. И застыл с пакетом в руке, наблюдая сцену, от которой потом долго тошнило.
Из машины вышла Лена. Смеялась чему-то, запрокинув голову. За ней — мужчина. Незнакомый. Высокий, в кожанке. Он что-то сказал, она засмеялась ещё громче и… обняла его. Замерла в этом объятии. Потом был поцелуй. Быстрый, но не дружеский. У меня в желудке всё сжалось в один холодный ком. Пакет с бутылками мягко звякнул об пол балкона.
Я не бросился вниз. Я сделал что-то идиотское — присел на корточки и начал аккуратно, трясущимися руками, собирать осколки одной бутылки. Как будто в этом был смысл. Как будто если я всё аккуратно уберу, то и та картинка внизу исправится. Звон ключа в двери застал меня за этим идиотским занятием — я сидел на полу балкона среди стекла.
«Костя? Ты где? Что это разбилось?»
Она заглянула на балкон. От неё пахло вечером, холодом и чужим одеколоном. Дорогим. Не тем, что ношу я.
«Бутылка упала», — буркнул я, не глядя.
«Осторожнее, порежешься! Давай я…»
«Не надо. Сам. Как Катя?»
Вопрос повис в воздухе. Пауза была на две секунды длиннее, чем нужно.
«Нормально. Болтали. Соскучились».
«На чём домой?»
«На… такси. Устала».
Ложь. Она всегда так делала — слишком быстро отвечала на простые вопросы, когда врала. Я встал, отряхивая ладони от стеклянной пыли.
«Лен. А кто такой Андрей?»
Эффект был идеальным. Её лицо стало абсолютно пустым, как стёртый файл. Глаза — огромные, испуганные.
«Какой… какой Андрей? Не знаю я никакого Андрея. Откуда?»
«Да так. Имя в голове вертится. Показалось, ты говорила».
«Не-а. Не говорила».
И тут во мне что-то сломалось. Не злость. А усталость от этого плохо сыгранного спектакля.
«У тебя есть любовник?» — спросил я тихо, почти с любопытством.
Она отступила на шаг, спиной наткнулась на косяк. И кивнула. Просто кивнула. Без слов. Потом выдавила: «Да».
Потом был не разговор, а какая-то процедура. Как заполнение бумаг при увольнении.
— Давно?
— Несколько месяцев.
— Серьёзно?
— Да.
— Любишь?
— Да.
— Уходишь?
— Да. Сейчас.
Она не плакала. Быстро, почти по-деловому, набила две спортивные сумки — те самые, в которых мы когда-то возили вещи на дачу. Я не помогал. Я сел на табуретку в прихожей и смотрел, как она ходит. Заметил, что она взяла свой старый свитер, который я терпеть не мог, и не взяла подушку, которую я ей подарил. Мелочи. Из которых и состоит конец.
На прощание мы почему-то обнялись. Наверное, по привычке. Её волосы пахли тем же чужим одеколоном. Меня чуть не вырвало.
Дверь закрылась. И сразу затикал тот самый кран на кухне. Громче прежнего.
Мастер пришёл на следующий день, минута в минуту. Мужик лет шестидесяти, в комбинезоне, пахнущий металлом и сигаретами.
«Жена-то где? На работу?» — спросил он, протискиваясь к раковине.
«Ушла», — сказал я.
«Надолго?»
«Похоже, что навсегда».
Он кивнул, без лишних расспросов. Ковырялся в трубах минут двадцать, потом вылез, вытер руки.
«Вот, шайбу сменил. Теперь не должен. У вас тут, я смотрю, смеситель старый. Их теперь не чинят, новые ставят. Проще».
Я молчал.
«Люди тоже так стали, — вдруг буркнул он, собирая инструменты. — Что-то пошло не так — не чинят, сразу нового ищут. Только новый тоже ломается. Чаще старого».
Он не смотрел на меня, говорил в пол. Это была не философия, а констатация факта. Как диагноз. Он ушёл, оставив меня с идеально молчащим краном и этой простой мыслью, от которой не было спасения.
Дальше — месяц какого-то ватного существования. Я спал на диване, потому что не мог зайти в спальню. Разогревал пиццу и забывал её есть. Один раз позвонил ей, трубку взял какой-то мужской голос, и я молча положил трубку. Потом она написала СМС: «Извини, это был не он». Я не стал спрашивать, кто тогда. Какая разница.
Мы иногда переписывались. Коротко, как соседи по подъезду.
«Кран не течёт?»
«Нет».
«Хорошо».
Через три недели: «Ты ненавидишь меня?»
Я долго смотрел на этот вопрос. Хотел написать «да». Написал: «Не знаю. Спроси позже».
Ещё через неделю пришло: «Можно встретиться? Я должна кое-что сказать. Не по телефону».
Мы встретились в парке, а не в кафе. Осень, слякоть, пустые скамейки. Она пришла без макияжа, в старом пальто, которое я помнил.
«Я врала, — сказала она сразу, без предисловий, глядя куда-то мимо меня. — Никакого любовника нет».
Я ждал всего чего угодно — что она хочет вернуться, что он её бросил, что нужны деньги. Но не этого.
«А что было?»
«Это был мой брат. Сводный. Андрей. Тот самый. Он… он недавно освободился. Ему тяжело. Он просил денег. Я помогала. Боялась тебе сказать. Стыдно было».
Она говорила быстро, путанно, сбиваясь. История лезла клочьями — отец, первая семья, тюрьма, наркотики, попытка начать сначала. Она боялась, что я испугаюсь, что сбегу, что её мир с братом-уголовником мне покажется отвратительным. А когда я увидел их с балкона… Она запаниковала. Подумала, что признаться в измене будет проще. Что это хоть как-то укладывается в привычные рамки. А это… это было за гранью.
«Ты ушла к маме?» — уточнил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
«Да. Думала, ты всё равно прогонишь, когда узнаешь правду. Решила первой уйти».
«А поцелуй?»
«Он уезжал. Надолго. Это было… как отчаяние. Не то, что ты подумал. Я клянусь».
Я молчал. В голове гудело. Вся моя боль, вся злость, все эти недели ада — оказались порождением её страха и моего неверия. Мы разругались из-за фантома. Из-за тени.
«Значит, ты не… с ним?»
«Нет! Боже, нет! Я не спала всё это время. Я с ума сходила. Мама думала, у меня нервный срыв».
Мы сидели на мокрой скамейке, и дождь начинал сеять чаще. Я смотрел на её руки — они дрожали. И тут я вспомнил звонок про сантехника. И тряпку для соседского потолка. И её старый свитер в сумке. Детали, которые не сходились с картиной «счастливой женщины, нашедшей новую любовь». Детали, которые я проигнорировал, потому что мне было удобнее поверить в простую, ясную измену, чем в эту грязную, сложную, человеческую правду.
Она не пошла домой со мной в тот день. Сказала, что мне нужно время. Чтобы решить, могу ли я теперь, зная ВСЁ, быть с ней. Чтобы понять, не сломал ли этот месяц нас окончательно.
Я вернулся в пустую квартиру. Кран не тек. Было тихо. Я сел на ту самую табуретку в прихожей и просидел так, наверное, час. Потом пошёл и купил новый смеситель. Не потому что старый сломался. А потому что я не хотел больше слышать этот звук. И чтобы было что-то новое. Не вместо старого, а после него.
Андрея я встретил позже. Молчаливый, колючий парень с татуировками на кистях. Мы поговорили за чаем. Обо всём, кроме тюрьмы. Он оказался неплохим слесарем. Теперь иногда помогает мне с мелким ремонтом. Иронично, да?
Лена вернулась через неделю. Не со словами «прости» или «давай начнём сначала». Она сказала: «Я не знаю, как это исправить. Но если ты готов, я готова пытаться».
Мы не зажигали романтичных свечей. Мы первым делом вместе поставили тот новый смеситель. Выбросили старый. Это был странный, молчаливый ритуал примирения.
Иногда ночью я просыпаюсь и смотрю на её спину. И думаю о том, как хрупко всё устроено. Одно несказанное слово, один страх, одна ложь «во спасение» — и ты уже сидишь на полу среди битого стекла, слушая, как капает кран. А спасение приходит не в виде страстного объяснения, а в виде пожилого сантехника, который бурчит про то, что «новое тоже ломается». И в виде мокрой парковой скамейки, на которой надо выслушать чужой стыд, не перебивая.
И да, кран больше не течёт. Но тряпка для соседского потолка всё ещё лежит под раковиной. На всякий случай. Потому что жизнь, она, знаете ли, имеет привычку подтекать в самых неожиданных местах. И хорошо, если под рукой есть что-то, чтобы эту течь вовремя подпереть.
---
А у вас в отношениях был момент, когда одна невысказанная правда или один «спасительный» обман чуть не стали точкой невозврата? Что вас сдержало — интуиция, какая-то мелкая деталь или просто страх остаться в дураках?