Знаете, брак иногда напоминает мне старый диван. С виду целый, сидеть можно, но если копнуть, внутри пружины уже просели, а в обивке дыра. И ты её не видишь, пока однажды не провалишься. История, которую хочу рассказать, как раз об этой дыре. И о том, как мы с Машей её обнаружили.
Начну с пятницы. Не с субботы, как можно было бы ожидать. С обычной пятницы, когда я задержался «на работе».
— Опять перезваниваешь с этим азиатским сервером? — спросила Маша, не отрываясь от ноутбука. На её экране ползли цифры какого-то отчёта.
— Да, там косяк, — пробормотал я, уже стоя в прихожей. — Часа на два. Не жди.
— Ага. Я тоже, наверное, засяду. Ужин в холодильнике, разогрей.
Мы не поцеловались на прощание. Кивнули друг другу, как деловые партнёры после совещания. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком.
Правда в том, что сервер меня в тот вечер не волновал. Я ехал в «Кофеманию» на Тверской, где меня ждала Лена. Моя… отдушина. Стыдно это признавать, но это было именно так. Мы работали над одним проектом три месяца назад, проект закрыли, а привычка встречаться по пятницам — осталась.
— Привет! — Лена уже сидела за столиком у окна, два капучино дымились перед ней. — Я взяла тебе без сахара, как обычно.
— Спасибо. — Я плюхнулся на стул. — День какой-то убогий.
— О, рассказывай! — Она подперла подбородок ладонью, и её глаза блеснули настоящим интересом.
И я рассказывал. Про тупого тимлида, про баг, который не ловился, про чувство, будто я бегу по беличьему колесу. Она слушала. Кивала. Смеялась в нужных местах. Спрашивала: «И что ты ему ответил?». Маша последний раз спрашивала меня о работе, наверное, полгода назад. Её ответ на мои жалобы был стандартным: «Ну смени работу, если не нравится». Конец дискуссии.
Я вернулся домой под одиннадцать. В прихожей горел свет. Маша, в своём потрёпанном халате, резала сыр на кухне.
— Проголодалась, — сказала она, не глядя. — Ты поел?
— Да, — солгал я. — С коллегами заказали пиццу.
— Хорошо.
Мы поели этот сыр молча. Разошлись по разным комнатам. Тишина между нами не была «густой» или «звенящей». Она была привычной. Как фоновый шум холодильника.
А в субботу утром Маша засуетилась.
— Мне надо в офис, — бросила она, натягивая джинсы. — Критичный баг на продакшене.
— В субботу? — у меня ёкнуло внутри. Что-то было не так. В её голосе.
— Ага. У Артёма (её шефа) паника. Придётся разгребать.
— Надолго?
— Не знаю. К вечеру вернусь.
Она выскочила из дома так быстро, что забыла свой любимый шарф. И пахла от неё странно. Не её духами «Narciso Rodriguez», а чем-то… простым. Детским кремом, что ли?
Три субботы подряд всё повторялось один в один. «Критичный баг», «паника у шефа», «надо выручать команду». На третью субботу я не выдержал. Когда такси увезло её, я сел в свою машину и поехал следом.
Она ехала не в бизнес-центр. Она ехала в Черемушки, в спальный район. Я, прячась за газелями, видел, как она вышла у старой панельной пятиэтажки цвета грязного зуба. Исчезла в подъезде.
Я ждал. Курил. Ругался сам с собой. И вот, через сорок минут, она вышла. Не одна.
С ней была её младшая сестра, Юлька. А между ними — огромная синяя коляска.
— Юль, я не могу каждый уик-энд! — голос Маши звучал сдавленно, устало.
— Маш, ты же видишь, я одна! Он орет, я не сплю третью ночь! Два часа, я клянусь! Мне просто в сберкассу, и на собеседование!
— В прошлый раз «два часа» растянулись на пять!
— Ну пожа-а-алуйста! Крёстная!
Юлька, вся в слезах и в растерзанном виде, сунула ручку коляски Маше и почти побежала. Маша осталась на тротуаре. Она посмотрела на коляску, потом на небо, и я увидел, как её плечи обмякли. Она осторожно, как будто боялась сломать, начала качать эту коляску туда-сюда. Это был не её ребёнок. Это был сын Юльки, Сашка. Четыре месяца от роду.
Я не стал подходить. Я сел в машину и поехал домой. Мыслей не было. Была какая-то пустота. Не ревность. Не злость. Стыд.
Вечером я встретил её у двери.
— Как баг? — спросил я.
— Что? А, баг… — она повела плечами, снимая куртку. — Залатали. Еле-еле. Ужасный день.
— Представляю, — сказал я. — А пахнешь ты странно. Как будто молочной смесью.
Она замерла. Потом резко повернулась ко мне. Глаза были огромные, как у загнанного зверя.
— Это что, допрос?
— Нет, — я сказал тихо. — Это разговор. Маш, что происходит? Три субботы. Я не идиот.
Она молчала. Потом губы её задрожали.
— Я помогаю Юльке, — выдохнула она. — У неё кризис. С Сашкой одной. Я сижу с ним.
— Почему ты не сказала?
— А что сказать? — её голос сорвался на крик. — «Извини, дорогой, вместо того чтобы планировать нашего ребёнка, я пою и укачиваю чужого»? Ты бы стал смотреть на меня как на неудачницу. Ты бы сказал, что мы свои проблемы не решили.
Я отшатнулся. Будто получил пощёчину.
— Ты действительно так думаешь? Что я такой?
— Не знаю! — она вытерла ладонью щёку. — Мы же перестали обо всём этом говорить! Мы говорим про счётчики и про то, кто забыл купить хлеб! Как я могу притащить к тебе такую проблему? Ты… ты весь в своей работе и в своих мыслях.
В комнате стало тихо. Не привычно-тихо, а по-новому, болезненно тихо.
— А у меня, — сказал я, и голос мой звучал хрипло, — нет работы по пятницам. Я хожу в кафе. С коллегой. Леной. Мы пьём кофе и я… я жалуюсь ей на жизнь. Потому что дома мне жаловаться некому.
Маша смотрела на меня, не мигая. Кажется, она даже не дышала.
— У тебя есть кто-то.
— Нет. Никого нет. Есть просто… уши, которые готовы слушать. Которые не отмахнутся.
Мы стояли друг напротив друга, посреди прихожей, где на полу всё ещё лежал её забытый шарф. Два лжеца. Два труса.
— Боже, — прошептала она. — Мы оба. Какая же это клоунада.
— Да, — согласился я. — Полный цирк.
Она рассмеялась. Резко, истерично. И вдруг села на пол, прислонившись к стене.
— Юлька в полной жопе. Муж сбежал, денег нет, квартира в ипотеке. Она в панике. А я… я смотрю на этого малыша и думаю: а мы-то что? Мы шесть лет «созреваем». Может, мы просто боимся?
— Может, — сказал я, садясь напротив. — А Лена… она просто молодая девчонка, которой нравится, что я обращаю на неё внимание. И мне нравится это внимание. Это мерзко.
— Не мерзко, — она покачала головой. — Это по-человечески. Просто очень, очень грустно.
Мы просидели так на полу минут двадцать. Не обнимались. Не целовались. Просто сидели.
— И что теперь? — спросила Маша.
— Не знаю. — Я честно не знал. — Давай начнём с малого. Давай завтра поедем к Юльке вместе. Поможем с этим… Сашкой. А вечером… давай закажем ту самую пасту, которую ели в Риме. И попробуем поговорить. Не про счётчики.
— А про что? — в её глазах была тревога.
— Про страх, — сказал я. — Например.
На следующий день мы купили пачку подгузников и поехали в Черемушки. Юлька, увидев нас вместе, расплакалась. Сашка орал. Маша пыталась его укачать, а я разбирал сломанную люльку. Было тесно, шумно и пахло кашей.
И знаете что? Это был лучший день за последние полгода. Потому что это было по-настоящему. Потому что мы были на одной стороне баррикады, которая называлась «хаос жизни».
Вечером, за пастой, которую я всё-таки пересолил, мы не говорили о ребёнке. Мы говорили о том, почему я боюсь стать отцом (оказывается, боюсь, что буду как мой собственный, вечно отсутствующий). И о том, чего боится она (что её снова «поглотит» быт, как когда-то поглотила работа). Мы говорили об Лене (я поклялся, что пятничные кофе — в прошлом). Мы говорили о том, как страшно признаться, что тебе одиноко — не вообще, а именно с человеком, который спит рядом.
Это не было волшебным исцелением. На следующей неделе мы снова могли молчать весь вечер. Но теперь в этом молчании не было недоверия. В нём была усталость — и понимание, что завтра мы можем снова это обсудить.
Через месяц Маша сказала:
— Юлька вышла на работу. Ей полегчало. Но я… я хочу продолжить ездить к Сашке. Иногда. Мне это… нравится.
— Давай, — сказал я. — Могу подвозить.
А ещё через два месяца, в одну из таких поездок, в машине, Маша сказала глядя в окно:
— А давай перестанем бояться.
— Чего? — я спросил, хотя понял сразу.
— Всё-таки попробуем. Создать своего персонажа в этой игре.
Сейчас у нас восьмой месяц. Страшно до дрожи. Иногда мы ссоримся из-за ерунды, потому что гормоны и страх. Но мы научились говорить главное: «Мне страшно» вместо «отстань от меня». И «я тут» вместо долгих оправданий.
Эта история не про то, как измена или ложь чуть не разрушили брак. Она про то, как ложь стала симптомом. Симптомом тихой паники, что вы разучились быть убежищем друг для друга. И выход был не в том, чтобы найти виноватого, а в том, чтобы наконец-то крикнуть: «Эй, я тут тону!» — и увидеть, что другой тонет рядом. И поплыть к берегу вместе, пусть и медленно, пусть и теряя силы.
---
А у вас бывало, что вы ловили себя на лжи не потому что хотели обмануть, а потому что боялись показать свою слабость партнёру? Что было страшнее: соврать или признаться в том, что вам плохо?