Тяжелый чемодан на колесиках глухо стучал по ступеням подъезда, словно отсчитывая последние мгновения привычной жизни. Надежда Петровна остановилась на лестничной площадке второго этажа, чтобы перевести дух. Сердце колотилось где-то у самого горла, и дело было вовсе не в тяжести багажа или возрасте. Внутри скреблось липкое, неприятное предчувствие, которое она старательно отгоняла от себя последние две недели.
— Мам, ну ты чего там застряла? — голос Антона, гулкий и нетерпеливый, донесся снизу, от входной двери подъезда. — Давай я поднимусь, помогу, мы так до вечера не выедем. Пробки же будут на выезде из города, пятница!
— Иду, Антоша, иду, — отозвалась она, поправляя сбившуюся на бок шаль.
Сын взбежал по ступенькам, легко, одной рукой подхватил её старый, еще советской закалки чемодан, и, даже не взглянув на мать, помчался вниз. Надежда Петровна задержала взгляд на двери своей квартиры. Номер 45. Медная цифра, которую покойный муж прикручивал когда-то с такой гордостью. Она медленно провела ладонью по дерматиновой обивке, словно прощаясь, хотя умом понимала: это ненадолго. Всего лишь на лето. Ну, может, прихватит еще сентябрь, пока погода стоит.
Внизу, у машины, уже стояла Полина. Невестка, как всегда, выглядела безупречно: укладка, модный плащ, в руках телефон, по которому она что-то быстро печатала, нервно постукивая длинным ногтем по экрану. Заметив свекровь, она натянула дежурную улыбку, которая никогда не касалась глаз.
— Надежда Петровна, ну наконец-то! Мы уже извелись все. Садитесь скорее, я вам сзади плед положила, чтобы не дуло.
В машине пахло дорогим парфюмом Полины и почему-то пылью, хотя салон был идеально чист. Пока они выбирались из городских лабиринтов, Антон без умолку говорил о предстоящем ремонте.
— Ты пойми, мам, это же для тебя в первую очередь, — убеждал он, глядя на дорогу через зеркало заднего вида. — Поменяем проводку, трубы эти гнилые срежем. Полы скрипят — сил нет. Сделаем конфетку! Тебе самой приятно будет вернуться в чистоту. А пока там пыль столбом, перфораторы, грязь... Зачем тебе этим дышать? Давление скакнет, не дай бог. А в деревне — воздух, природа, тишина. Дом бабушкин крепкий еще, я крышу в прошлом году латал.
Надежда Петровна кивала, глядя в окно на проплывающие мимо серые многоэтажки. Аргументы сына звучали разумно. Квартира действительно требовала ремонта, да и здоровье в последнее время подводило. Но почему-то на душе было тревожно. Может, потому что идея отправить её в родовое гнездо в ста километрах от города возникла так внезапно? Буквально за ужином три дня назад Полина вдруг завела разговор о том, как вредно жить в мегаполисе, а Антон тут же подхватил тему ремонта.
Дорога заняла почти три часа. Деревня, где прошло детство Надежды Петровны, встретила их тишиной и запахом прелой листвы. Дом, хоть Антон и уверял в его крепости, выглядел уставшим. Калитка покосилась, трава во дворе доходила до пояса, а окна смотрели на мир мутными, немытыми глазами.
— Ничего, мам, я сейчас траву быстро триммером пройду, — бодро сказал сын, выгружая сумки. — Продуктов мы тебе на месяц закупили, автолавка приезжает по вторникам и четвергам. Связь тут ловит, если на крыльцо выйти. И вот, — он протянул ей конверт, — наличных положил на всякий случай, тысяч двадцать. На мелкие расходы.
Они уехали так же стремительно, как и собрались. Надежда Петровна осталась стоять у калитки, глядя вслед удаляющейся машине. Красные габаритные огни мигнули на повороте и исчезли. Она осталась одна.
Первые дни прошли в хлопотах. Нужно было отмыть дом, вымести паутину, протопить печь, которая поначалу капризничала и дымила в комнату. Надежда Петровна успокаивала себя привычной работой. «Всё правильно, — думала она, намывая старые рамы. — Молодым нужно пространство. Сделают ремонт, и заживем по-новому. Может, внуков наконец подарят, в обновленную-то квартиру».
Связь с городом была, но какая-то односторонняя. Когда она звонила Антону, он часто сбрасывал или отвечал коротко: «Мам, занят, на объекте, перезвоню». Полина вообще трубку не брала, ссылаясь потом в редких смс на совещания и авралы.
В конце июня, когда Надежда Петровна позвонила в очередной раз поинтересоваться, как идут дела, Антон выдал неожиданное:
— Мам, мы тут... в общем, Полина беременная. Два месяца уже. Мы сами только недавно узнали, она всё думала, что переутомление. Врачи говорят, нужен покой, никаких стрессов. Поэтому с ремонтом сейчас тормозим, понимаешь? Пыль вредна для неё. Посидишь пока в деревне? Ну, может, до осени?
Надежда Петровна обрадовалась. Внук! Или внучка!
— Антоша, милый, ну так я приеду, помогу! Готовить буду, по дому...
— Нет, мам, не надо! — слишком быстро перебил он. — Врач сказал, Полине нужна тишина и покой. Ты же понимаешь, она нервная, ей тяжело... Давай ты там отдохнешь, окрепнешь, а к осени вернешься. Ремонт мы потихоньку доделаем, пока она на лёгком сроке.
Она согласилась. Ну как не согласиться? Молодая семья, первый ребенок, нервы. Она и сама помнила, как нервничала, когда Антона носила.
Лето перевалило за экватор, ночи стали холоднее. Продукты, привезенные детьми, давно закончились. На автолавке цены кусались, но она экономила, покупала самое необходимое. Наличные деньги из конверта таяли медленно, но верно. Пенсия приходила на карту, но снять её можно было только в городе, а автобус ходил раз в неделю по воскресеньям, и до трассы еще идти четыре километра.
В начале августа Антон приехал всего один раз. Привез мешок картошки, крупы и какие-то лекарства. Выглядел он дерганым, глаза бегали. В дом даже не зашел, топтался на крыльце, курил одну сигарету за другой.
— Как ремонт, сынок? — с надеждой спросила Надежда Петровна, кутаясь в шаль. — Конца-края видно? Может, уже можно возвращаться? Я тихонько, Полине мешать не буду.
— Ой, мам, там всё сложно, — махнул рукой Антон. — Вскрыли полы, а там лаги гнилые. Стены кривые, пришлось штукатурку сбивать до кирпича. Бригада попалась пьющая, выгнал. Сейчас новых ищу. Ты не волнуйся, процесс идет. Но быстро не получится.
— Так может, я приеду, помогу? Хоть мусор выносить...
— Нет! — слишком резко выкрикнул он, и тут же осекся, смягчил тон. — Нет, мам. Там сейчас жить невозможно. Бетонная пыль, воды нет, унитаз сняли. И Полина вообще у родителей живет сейчас, пока ремонт не закончится. Куда ты поедешь? Поживи пока здесь, погода вон какая чудесная. Я тебе денег еще на карту перекинул.
Он уехал, оставив после себя облако сигаретного дыма и тяжелое чувство недосказанности.
Осень вступила в свои права в начале сентября. Зарядили дожди, крыша, которую Антон якобы латал, потекла в сенях. Старый дом выстывал моментально, дров было мало. Надежда Петровна начала звонить сыну настойчивее.
— Антон, мне холодно. Дрова нужны, или забирайте меня. Я не могу здесь больше, ноги крутит.
— Мам, потерпи недельку. Мы сейчас с обоями закончим, ламинат положим, и я приеду. Честное слово.
Но прошла неделя, потом вторая. Октябрь ударил первыми заморозками. Вода в бочке на улице по утрам покрывалась тонкой коркой льда. Надежда Петровна уже не просила, она требовала. Но телефон сына теперь был «вне зоны доступа» или просто выключен. Полина заблокировала её номер после того, как свекровь позвонила ей десять раз подряд.
Тогда Надежда Петровна приняла решение. В одно из воскресений она встала рано, оделась потеплее, взяла небольшую сумку с документами и отправилась пешком к трассе. Четыре километра по размытой грунтовке дались тяжело, но она шла, опираясь на палку. Автобус довез её до города к обеду.
По дороге она решила не звонить заранее. Просто приедет и всё. Если действительно идет ремонт, переночует у подруги, день-два, и вернется. Если нет... что ж, тогда посмотрим.
Знакомый двор встретил шумом детской площадки и гулом машин. Окна её квартиры на втором этаже сияли чистотой, на подоконнике в кухне виднелись новые, дорогие жалюзи. Никаких следов ремонта — мешков с мусором, пыли на стеклах — не было и в помине. Она замерла, глядя на свои окна. На одном из них висело детское мобиле с яркими игрушками.
Сердце ухнуло вниз.
Надежда Петровна медленно поднялась на этаж. Достала свой ключ, вставила в замочную скважину. Ключ вошел только наполовину и уперся. Замок сменили. Она постояла, глядя на дверь. Потом нажала на звонок. Мелодичная трель раздалась за дверью. Тишина. Потом шаги, шуршание, глазок потемнел.
Дверь не открылась.
— Кто там? — голос Полины был напряженным.
— Это я, Полина. Открывай.
За дверью повисла пауза. Потом послышался приглушенный шепот, кажется, звонили по телефону. Через минуту щелкнул замок, но дверь открылась лишь на длину цепочки.
— Надежда Петровна? — Полина смотрела в щель испуганно и враждебно. Живот под домашним платьем округлился заметно. — Вы почему без звонка? Антон же сказал, что приедет за вами на выходных.
— Открывай дверь, Полина. Я домой пришла.
— Вы не можете сейчас войти, — быстро затараторила невестка. — У нас... у нас ещё не всё готово! Детскую доделываем! И вообще, ключи у Антона, а я запасные потеряла.
— Какую детскую? — голос Надежды Петровны дрогнул. — Полина, я в окно видела. Никакого ремонта нет. Откройте дверь. Это моя квартира.
— Уходите! — взвизгнула Полина, отбросив всякое приличие. — Антон приедет и разберется! Нечего тут скандалы устраивать на весь подъезд! Вам в деревне лучше, вот и живите там! Мы для ребенка место освобождали, понимаете? Нам тесно!
Дверь захлопнулась перед самым носом. Щелкнул замок.
Надежда Петровна стояла, прижавшись лбом к холодному дерматину. В голове гудело. Значит, вот оно как. Всё было ложью. Весь ремонт, вся забота. Её просто выжили. Выкинули, как старую вещь, чтобы освободить место для новой жизни.
Она медленно спустилась вниз, вышла из подъезда и села на лавочку. В глазах жгло, но слезы не шли. Что делать? Вызывать полицию? Но это же её сын. Её Антошенька, которого она родила, выкормила, выучила. Неужели он способен на такое?
Она достала телефон и набрала номер своей старой знакомой, Ларисы Ивановны. Та всю жизнь проработала в агентстве недвижимости и славилась бульдожьей хваткой.
— Лара, привет. Это Надя. Мне нужна твоя помощь. Срочно. Меня выгнали из собственной квартиры.
Следующие три дня Надежда Петровна жила у Ларисы. Они составили план. Лариса, узнав подробности, сначала долго возмущалась, но потом перешла к делу профессионально.
— Документы у тебя на руках, это главное. Ты собственник, они там никто, даже если Антон прописан. Прописка права собственности не дает. Мы пойдем законным путем. Я знаю хорошего юриста, он специализируется на жилищных спорах. И слесаря вызовем из ЖЭКа, пусть при нём замок вскрывают. Всё чисто, по закону. А чтобы они поняли, что ты не шутишь... — Лариса прищурилась. — У меня есть идея.
Настал день икс. Антон, судя по всему, был уверен, что мать, получив отпор, уехала обратно в деревню глотать обиду. Он даже прислал смс: «Мам, прости Полину, у неё гормоны. Я в субботу приеду, привезу продукты и генератор, чтобы тепло было. Не злись».
Отвечать она не стала.
В среду, ровно в полдень, к подъезду подъехала машина Ларисы. С ней был мужчина в строгом костюме — юрист Семён Борисович, и слесарь из ЖЭКа, Михалыч, которого Надежда Петровна знала лет двадцать. Ещё с ними приехала женщина средних лет с официальной папкой — оценщик недвижимости.
— Ну что, Петровна, открываем? — деловито спросил слесарь Михалыч, покручивая в руках чемоданчик с инструментами.
— Открываем, Михалыч. Законно, — твердо сказала Надежда Петровна.
Они поднялись на этаж. Надежда Петровна позвонила. Тишина. Еще раз.
— Кто? — голос Антона. Значит, сегодня он дома.
— Открывай, милицию вызову! — гаркнул Михалыч басом.
— И прокуратуру, — добавил юрист спокойным голосом. — По факту незаконного удержания жилого помещения.
Замок щелкнул. Дверь распахнулась. На пороге стоял Антон, в домашних трениках и футболке. Увидев мать, он сначала побледнел, потом нахмурился:
— Мам? Ты чего? Я же сказал...
— Подвинься, — холодно сказала Надежда Петровна и шагнула внутрь, не разуваясь.
Следом за ней вошла Лариса, цокая каблуками, потом юрист с папкой, оценщик с планшетом, и замыкал шествие Михалыч.
— Это что такое? Кто эти люди? — Антон растерянно пятился вглубь коридора. Из комнаты выплыла Полина в домашнем платье, округлившийся живот был заметен невооруженным глазом.
— Антон, что происходит? Выгони их! — зашипела она.
— Знакомьтесь, — громко, на всю квартиру объявила Надежда Петровна, снимая плащ. — Это Лариса Ивановна, агент по недвижимости. Семён Борисович, юрист. Наталья Владимировна, оценщик. Мы пришли провести оценку моей квартиры для предстоящей продажи.
— Какой квартиры? — у Антона отвисла челюсть. — Мам, ты с ума сошла? Это наша квартира!
— Это моя квартира, — Надежда Петровна произнесла это тихо, но так весомо, что в коридоре повисла тишина. — Моя. Которую я заработала с отцом. А вы меня обманули. Вышвырнули в гнилой дом без дров и воды, как старую собаку. Поменяли замки. Врали мне в лицо.
Оценщик, не обращая внимания на сцену, прошла в комнату.
— Площадь по документам — семьдесят два метра. Сталинка, второй этаж. Проверим состояние.
— Женщина, выйдите отсюда! — взвизгнула Полина, хватая Антона за руку. — Антон, сделай что-нибудь!
— Мама, давай поговорим, — Антон попытался взять мать за локоть, но она отдернула руку, как от огня.
— Мы наговорились, сынок. Три месяца я ждала разговора. Мерзла и ждала. Экономила спички и хлеб. А вы тут гнездо вили. Для ребеночка готовили. Без меня.
Юрист вышел вперед, открывая папку с документами.
— Значит так, молодые люди. Квартира принадлежит Надежде Петровне Корневой по праву собственности. Свидетельство о праве собственности у неё на руках, документы в порядке. У неё есть полное право распоряжаться своим имуществом. В том числе — продать его.
— Мы не съедем! — крикнул Антон, лицо его пошло красными пятнами. — Я здесь прописан! У нас ребенок будет! Вы не имеете права выселять беременную женщину!
— Прописка не дает права собственности, — жестко парировал юрист. — И выселить вас можно как бывших членов семьи, утративших право пользования жилым помещением. Статья тридцать первая Жилищного кодекса. Особенно учитывая, что вы фактически не пускали собственника в её же квартиру. Это уже может квалифицироваться как самоуправство. Хотите, подадим иск? Займёт месяца три-четыре, но мы выиграем.
— А насчет беременности... — Лариса покачала головой. — Как же вам не стыдно? Вы свою мать в развалюхе без отопления держали до октября, чтобы квадратные метры освободить? Думали, она там зиму не переживет, да?
Антон опустил глаза. Полина заплакала, но теперь это были слезы не обиженной жертвы, а загнанного в угол человека.
— Надежда Петровна, — оценщик вернулась из комнаты. — Квартира в хорошем состоянии. Свежий ремонт. Ориентировочная рыночная стоимость — двенадцать миллионов четыреста тысяч. При срочной продаже можем выставить за одиннадцать. Покупатели на такие варианты есть.
— Хорошо, — кивнула Надежда Петровна. — Начинайте оформление. Неделю даю на съезд.
— Неделю?! — ахнула Полина. — Куда мы пойдем? Мы ипотеку не брали, на ремонт все деньги ухнули! У нас долги!
— А это, милая, уже не мои проблемы, — голос свекрови дрогнул, но она сдержалась. — Можете в деревню поехать. Воздух там свежий, природа. Крышу, правда, подлатать надо, да печка дымит, но вы молодые, справитесь. Триммером траву покосите. Там, говорят, беременным полезно.
В тот день скандал длился еще час. Были и угрозы, и мольбы, и попытки Антона упасть в ноги. Он кричал, что это всё идея Полины, что она давила на него, угрожала уйти, что он не хотел, что он просто запутался. Полина в ответ визжала, что он маменькин сынок и неудачник, что она от него уйдет и подаст на алименты. Надежда Петровна слушала это, сидя на табуретке в прихожей, и чувствовала, как внутри что-то умирает. Умирает та слепая любовь, которая заставляла прощать всё.
Когда они ушли, юрист задержался.
— Надежда Петровна, вы действительно хотите продавать? Или это была... демонстрация?
— Не знаю, Семён Борисович, — устало призналась она. — Пока не знаю. Но они должны были понять. Понять, что я не тряпка.
Она не продала квартиру. Это был спектакль, разыгранный Ларисой, чтобы показать серьезность намерений. Но эффект был достигнут. Антон и Полина поняли: мать не шутит.
Через два дня, под присмотром того же слесаря Михалыча (для острастки), они вывозили вещи. Антон молчал, таская коробки. Полина сидела в машине и не поднималась.
— Мам, — сказал Антон уже в дверях, когда последняя сумка была вынесена. — Ну и куда ты теперь? Одна, в трех комнатах? А мы по съемным хатам скитаться будем с младенцем?
— Я, сынок, буду жить у себя дома, — спокойно ответила она. — А вы — как знаете. Вы взрослые люди. Сами семью строите, сами и жилье себе зарабатывайте. Всё в жизни зарабатывается, Антон. Всё. Даже любовь матери. А её ты потерял. Может, не навсегда, — она помолчала. — Но надолго. Когда родится ребенок... позвони. Может, тогда поговорим. Но в эту квартиру ни ты, ни Полина больше не въедете. Это я тебе обещаю.
Антон хотел что-то ответить, может быть, даже злое, но посмотрел в глаза матери и промолчал. В них было столько усталости и такой ледяной покой, что ему стало страшно. Он понял, что потерял нечто большее, чем квадратные метры. Он потерял тыл.
Дверь закрылась. Надежда Петровна повернула задвижку. Прошлась по квартире. Пахло чужим ремонтом и предательством. Но это был её дом.
Она подошла к окну. Машина сына отъезжала от подъезда. Надежда Петровна не стала махать рукой. Она просто стояла и смотрела, как машина скрылась за поворотом. Потом медленно задернула новые, дорогие жалюзи, отгораживаясь от прошлого, и пошла на кухню ставить чайник.
В детской комнате, которую Антон с Полиной обустроили для будущего ребенка, на стене висели наклейки с облачками и звёздами. Надежда Петровна зашла туда, постояла, глядя на кроватку и комод. Потом тихо прикрыла дверь. Пусть пока останется так. Может быть, когда-нибудь она впустит сюда внука. Может быть, когда-нибудь Антон поймёт, что совершил.
Но это будет потом. А сейчас впереди была долгая зима, и теперь она знала точно: в её доме будет тепло.
Спасибо за прочтение👍