Декабрьская слякоть за окном совершенно не располагала к праздничному настроению, но Елена упорно нарезала морковь кубиками, стараясь не обращать внимания на серую муть, затянувшую небо. На кухне пахло вареными овощами и немного — мандаринами, которые дети уже успели растащить из пакета, едва она вернулась из магазина. В кастрюле на плите тихо булькало мясо для холодца. Обычная предновогодняя суета, к которой привыкаешь за десять лет брака, как к удобным, но стоптанным домашним тапочкам.
Андрей, её муж, уже битый час сидел в спальне с закрытой дверью. Оттуда доносились приглушенные слова, временами срывавшиеся на оправдания. Лена знала, с кем он говорит. Только один человек в этом мире мог заставить взрослого, сорокалетнего мужчину, начальника отдела логистики, оправдываться, как школьника, пойманного с сигаретой. Его мать, Вера Павловна.
Лена смахнула со лба непослушную прядь и тяжело вздохнула. Отношения со свекровью не заладились с первого дня, еще со знакомства, когда Вера Павловна, поджав губы, оглядела будущую невестку с ног до головы и заявила, что у «девушек из провинции хватка бульдожья». За эти годы хватка Лене действительно пригодилась — чтобы удерживать семью на плаву, пока свекровь методично пыталась пробить брешь в их лодке.
Дверь спальни скрипнула. Андрей вошел на кухню, стараясь не смотреть жене в глаза. Он подошел к чайнику, щелкнул кнопкой, хотя тот был еще горячим, и замер, глядя в темное окно. Его плечи были опущены, и весь вид выражал какую-то обреченность.
— Поговорили? — буднично спросила Лена, не отрываясь от нарезки. Нож ритмично стучал по доске: тук-тук-тук.
— Да, — выдохнул Андрей. — Мама звонила. Насчет Нового года.
Сердце Лены пропустило удар, но она не подала виду. Каждый год этот вопрос становился полем битвы. Вера Павловна требовала внимания, но видеть невестку в своем доме категорически не желала, изобретая сотни причин. То у неё мигрень от «чужих духов», то слишком тесно, то она планирует тихий вечер, который в итоге оборачивался шумным застольем с её подругами.
— И что она говорит? — Лена отложила нож и вытерла руки полотенцем. — Мы же договаривались, что в этом году отмечаем дома, вчетвером. Дети уже большие, они ждут праздника с родителями, а не ухода папы в ночь.
Андрей наконец повернулся. Лицо у него было красным, пошедшим пятнами, как всегда бывало при сильном волнении. Он нервно почесал шею.
— Лен, ну ты же знаешь, она старый человек. У неё давление скачет вторую неделю. Она говорит, что, может быть, это её последний Новый год…
— Она это говорит последние восемь лет, — спокойно парировала Лена. — И каждый раз после праздников чудесным образом исцеляется, чтобы снова начать учить нас жить.
— Не начинай, прошу тебя, — поморщился муж. — В этот раз всё серьезно. Она плакала. Говорила, что ей одиноко.
— Хорошо, — Лена скрестила руки на груди. — Если ей так одиноко, давай позовем её к нам. Места хватит, стол я накрою. Дети бабушку поздравят, стихи расскажут.
Андрей отвел взгляд и уставился на носок своего тапка, будто там была написана шпаргалка с правильным ответом.
— Она не придет сюда. Ты же знаешь, ей тяжело ехать через весь город.
— Такси закажем. Комфорт-класс. От подъезда до подъезда.
— Лен… Она хочет, чтобы я приехал к ней.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только закипающим чайником. Лена внимательно смотрела на мужа. В его позе, в том, как он прятал руки в карманы домашних брюк, читалась какая-то недосказанность. Было что-то еще, что-то унизительное, что он боялся произнести вслух.
— Только ты? — тихо спросила она.
Андрей дернул плечом.
— Ну, она считает, что с детьми будет слишком шумно. У неё голова болит. А ты… ну, ты же знаешь, вы не ладите. Она боится, что атмосфера будет напряженной, давление снова подскочит.
Лена горько усмехнулась. Старая песня. Но в глазах мужа читался страх. Он явно что-то недоговаривал, смягчал углы, переводил с языка своей матери на человеческий.
— Андрей, что она сказала дословно? — жестко спросила Лена. — Я слышала, как ты кричал в трубку «Мама, прекрати!». Что она сказала?
Муж молчал, челюсти его напряглись.
— Говори. Я все равно узнаю. Или почувствую. Лучше скажи сейчас, чтобы я понимала, с чем имею дело.
Андрей резко выдохнул, словно прыгая в ледяную воду, и, глядя куда-то мимо жены, пробормотал:
— Она сказала: «На Новый год приходи один, без своей шайки. Они мне не родня», — а потом добавила, что не хочет принимать вас с детьми, будто ты их нагуляла.
Слова упали в пространство кухни тяжелыми булыжниками. Лена почувствовала, как кровь отливает от лица. Несмотря на то, что она ожидала гадости, степень ненависти, прозвучавшая в этой фразе, ошеломила.
— Шайки? — переспросила она шепотом. — Это она про своих внуков? Про Даню и Машу?
— Лен, она не в себе, возраст, сосуды… — начал было Андрей, но Лена подняла руку, останавливая поток оправданий.
— Не смей. Не смей списывать подлость на возраст. Моей маме столько же лет, но ей в голову не придет назвать зятя и внуков «шайкой». А насчет «нагуляла»… — Лена подошла к мужу вплотную. — Ты посмотри на Даню. Он же твоя копия. Тот же разрез глаз, та же ямочка на подбородке. Даже походка твоя. И твоя мать это прекрасно видит.
— Я знаю! — воскликнул Андрей, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Я ей сто раз говорил! Но она… она словно зациклилась. Говорит, что ты меня окрутила, что дети не от меня, что я просто слепой дурак, которого используют.
— И ты это слушал? — Лена чувствовала, как голос начинает дрожать. — Ты слушал, как она поливает грязью твою жену и твоих детей, и продолжал держать трубку у уха?
— Я пытался её остановить! Я орал на неё!
— Но в итоге ты пришел ко мне, чтобы спросить разрешения поехать к ней, — ледяным тоном закончила Лена. — После всего этого. Ты пришел договариваться о том, чтобы оставить «шайку» дома и поехать встречать Новый год с женщиной, которая считает твоих детей ублюдками.
Андрей рухнул на стул и обхватил голову руками.
— Лен, ну она же мать… Она одна совсем. Отец умер десять лет назад, она ни с кем не общается, всех подруг распугала своим характером. Если я не приеду, она же правда может что-то с собой сделать. Или сердце прихватит. Как я потом жить буду с этим чувством вины?
Лена смотрела на ссутулившуюся спину мужа и чувствовала, как внутри что-то перегорает. Та тонкая нить терпения, на которой держалось её уважение к его сыновьему долгу, лопнула с оглушительным звоном.
— А как ты будешь жить, глядя в глаза своим детям? — спросила она. — Ты думаешь, они ничего не понимают? Дане уже девять. В прошлом году, когда мы заехали поздравить её на пять минут, она даже дверь не открыла, сказала через порог оставить подарки. Он плакал в машине, Андрей. Он спрашивал: «Папа, почему бабушка нас не любит?». Что ты ему скажешь в этот раз? «Бабушка не любит вас, потому что думает, что мама — гулящая женщина»?
— Я скажу, что она заболела! — огрызнулся Андрей.
— Врать своим детям ради комфорта своей матери? Отличный план.
Лена отвернулась к окну. Там, на улице, загорелись фонари, освещая грязный снег. Ей было обидно не за себя. К яду Веры Павловны у неё давно выработался иммунитет. Ей было больно за детей, которых отвергали просто по факту их существования, и за мужа, который был настолько раздавлен властной матерью, что не мог выстроить элементарные границы.
— Делай что хочешь, — устало сказала она. — Я не могу тебе запретить. Ты взрослый человек. Но если ты уйдешь в эту ночь к ней, оставив нас здесь после таких слов… я не знаю, Андрей. Я правда не знаю, смогу ли я смотреть на тебя так же, как раньше.
Андрей ничего не ответил. Он посидел еще минуту, потом встал и молча вышел из кухни. Вскоре хлопнула входная дверь — он ушел курить на лестничную площадку.
Следующие два дня в квартире царило тягостное напряжение. Дети, чувствуя настроение родителей, вели себя тише обычного. Маша рисовала открытки, старательно выводя кривые ёлочки, а Даня подолгу сидел в своей комнате с планшетом. Лена продолжала готовить, убирать, наряжать ёлку, но делала это механически, словно заводная кукла. Радости не было.
Андрей ходил как тень. Он то и дело поглядывал на телефон, вздрагивал от каждого звонка. Вера Павловна звонила регулярно, по пять-шесть раз на дню. Андрей запирался в ванной, и оттуда доносилось его глухое «угу», «да», «я понял».
Тридцать первого декабря напряжение достигло пика. С утра Андрей достал из шкафа парадную рубашку и начал её гладить. Лена, проходившая мимо с охапкой детского белья, остановилась в дверях.
— Значит, решил? — спросила она.
Андрей не поднял глаз от гладильной доски. Утюг с шипением выпустил струю пара.
— Я поеду ненадолго. Часов в семь поздравлю, посижу немного и к бою курантов вернусь. Успею. На такси быстро.
— Она тебя не отпустит, — покачала головой Лена. — У неё «сердце прихватит» ровно без пяти двенадцать. Или ключ потеряется. Или еще что-то случится. Ты же знаешь её сценарии.
— Лен, хватит нагнетать. Я дал слово, что буду к двенадцати дома.
— Ты даешь слово человеку, которого она унизила, — Лена почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Ты понимаешь, что своим визитом ты даешь ей карт-бланш? Ты соглашаешься с тем, что она права. Ты подтверждаешь: да, мама, моя семья — второй сорт, их можно оскорблять, а я все равно прибегу к тебе по первому свисту.
Андрей с силой поставил утюг на подставку.
— Да при чем тут это?! Я просто хочу, чтобы все были живы и здоровы! Она мать! Какая бы ни была!
— А я жена! И это твои дети! — крикнула Лена, впервые за эти дни повысив голос.
В коридор выглянул испуганный Даня.
— Мам, пап, вы чего?
Лена тут же натянула улыбку, хотя губы дрожали.
— Ничего, сынок. Папа просто… собирается.
— А ты куда? — Даня посмотрел на отца. — Мы же хотели в «Монополию» играть.
Андрей судорожно сглотнул, застегивая пуговицу на манжете.
— Я к бабушке Вере съезжу, поздравлю её и вернусь. Мы с тобой обязательно сыграем.
— А нас с Машей ты не возьмешь? — тихо спросил мальчик. — Я ей открытку нарисовал. С драконом.
В комнате повисла тишина, такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Лена смотрела на мужа, ожидая, что он скажет. Андрей покраснел до корней волос.
— Бабушка… она плохо себя чувствует, Даня. Болеет. Ей нужен покой.
Даня молчал несколько секунд, глядя на отца. Потом медленно кивнул.
— А, понятно, — он опустил глаза. — Как всегда. Ладно.
Он развернулся и ушел в свою комнату, шаркая ногами. Этот звук удаляющихся шагов сына прозвучал для Лены громче любого скандала. Она видела, как что-то дрогнуло в лице Андрея, как на секунду он застыл, глядя вслед мальчику. Но потом снова взялся за рубашку.
Андрей оделся, побрызгался одеколоном, взял пакет с подарками, который собрала Лена (несмотря ни на что, она положила туда и теплый плед, и банку икры, и хороший чай — воспитание не позволяло ей опуститься до мелочной мести).
— Я к полуночи вернусь, — бросил он в пустоту и вышел из квартиры.
Лена осталась одна с детьми. Она включила телевизор, где шла «Ирония судьбы», достала салаты, но кусок в горло не лез. Маша крутилась возле ёлки, примеряя корону снежинки. Даня сидел на диване, угрюмо уставившись в экран. Его открытка с драконом лежала на столе, так и не доехав до адресата.
Прошло полчаса. Потом час. На часах было уже восемь вечера. Телефон Лены молчал. Андрея не было.
Внезапно в прихожей раздался звук поворачиваемого ключа. Лена вздрогнула. Неужели вернулся? Или что-то забыл?
Дверь распахнулась, и на пороге возник Андрей. В пальто, слегка припорошенный снегом, с тем же пакетом подарков в руках. Глаза лихорадочно блестели.
— Ты чего? — Лена вышла в коридор, вытирая руки о фартук. — Забыл что-то?
Андрей молча прошел в гостиную, поставил пакет на пол и сел на пуфик, не снимая обуви.
— Я не доехал, — сказал он глухо.
— В смысле? — не поняла Лена.
— Я сел в такси. Доехал почти до её дома. Оставалось два поворота. И тут она звонит.
Андрей поднял глаза на жену. В них плескалась смесь боли и какой-то новой, злой решимости.
— Спрашивает: «Ты едешь?». Я говорю: «Еду, мам». А она: «Ну и молодец. Надеюсь, ты этой своей ничего из продуктов не оставил? А то я тут стол накрыла, а они там пусть картошкой давятся. Кстати, я тут вспомнила, у меня соседка видела, как твоя Лена с каким-то мужиком у подъезда стояла пять лет назад. Я тебе говорила, что Данечка не наш, ох не наш…».
Андрей замолчал, руки его свело судорогой.
— И что? — шепотом спросила Лена, чувствуя, как холодок бежит по спине.
— И всё, — Андрей горько усмехнулся. — Меня как переключило. Я вспомнил Даню. Как он стоял тут и спрашивал про открытку. И её голос в трубке… такой довольный, ядовитый. Я понял, что она не больна. Она здоровее нас всех. Она просто питается этим. Ей нужно, чтобы я приполз, предав вас. Это её пища. Она хочет доказать, что может меня контролировать.
Он начал расстегивать пальто, путаясь в пуговицах.
— Я сказал водителю разворачиваться.
— А ей что сказал?
— Сказал, что «шайка» — это моя семья. И что я буду встречать Новый год со своими родными людьми. А если для неё родная кровь — это повод для грязных сплетен, то нам не о чем разговаривать.
— Андрей… — Лена прижала ладонь к губам.
— Она начала кричать, — продолжил он, снимая ботинки. — Проклинала, хваталась за сердце, обещала, что перепишет квартиру на кошачий приют. Я сказал, что пусть делает что хочет. И положил трубку.
В этот момент из комнаты выбежала Маша в своей блестящей короне.
— Папа! Ты вернулся! — она с разбегу бросилась к нему на шею.
Андрей подхватил дочку на руки, уткнувшись носом в её пушистые волосы. Из детской вышел Даня, недоверчиво глядя на отца.
— Ты не поехал? — спросил он осторожно.
— Нет, сын. Я подумал, что «Монополия» важнее, — Андрей улыбнулся, и эта улыбка впервые за много дней была искренней, хоть и усталой. — И твой дракон. Покажешь?
— Серьёзно? — лицо Дани засветилось. — Ага! Сейчас принесу!
Он побежал за открыткой, и впервые за эти дни в квартире зазвучал детский смех.
Лена стояла в дверном проеме, глядя на мужа. Она видела, как ему тяжело. Видела, что его руки все еще дрожат. Разрыв с матерью — это не то, что проходит бесследно, это рана, которая будет заживать долго. Но в то же время она видела, как распрямились его плечи. Он сделал выбор. Впервые в жизни он по-настоящему стал главой своей семьи, а не сыном своей мамы.
— Иди руки мыть, — тихо сказала она, проходя мимо него и легонько коснувшись его плеча. — Холодец должен застыть к ужину. И шампанское надо открыть.
Андрей перехватил её руку и прижал к своей щеке. Ладонь была шершавой и горячей.
— Прости меня, — шепнул он. — За то, что так долго был идиотом.
— Был и был, — ответила Лена, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения. — Главное, что вернулся.
Они сели за стол без десяти двенадцать. В телевизоре били куранты, в бокалах пенилось шампанское, а у детей в стаканах — лимонад. На столе стояла нетронутая банка икры и тот самый пакет с подарками, который так и не доехал до адресата.
Когда за окном начали грохотать салюты, телефон Андрея, лежавший на подоконнике, засветился. На экране высветилось: «Мама». Андрей посмотрел на экран, потом на смеющихся детей, на жену, которая накладывала ему салат, и перевернул телефон экраном вниз.
В эту ночь они играли в настольные игры до трех часов. Смеялись так, что соседи, наверное, стучали бы по батареям, если бы сами не праздновали. И впервые за десять лет Лена чувствовала, что в её доме нет посторонних теней. Воздух стал чистым.
Утром, конечно, будет тяжело — не от шампанского, а от ситуации. Будут звонки, обвинения, возможно, придется вызывать врачей, если Вера Павловна решит разыграть спектакль до конца. Но это будет завтра. А сегодня они были вместе. Не «шайка», а семья. И это было самым лучшим новогодним подарком, который Андрей мог сделать им всем.
Лена посмотрела на мужа, который пытался объяснить Маше правила игры, путаясь в карточках, и улыбнулась. Иногда, чтобы обрести семью, нужно найти в себе силы отказаться от тех, кто называет себя родней, но ведет себя как враг. И кажется, у них это наконец получилось.
Спасибо за прочтение👍