Чемодан стоял в прихожей. Большой, синий, с оторванным колесиком. Он лежал на боку, словно подстреленный зверь. Пластиковая щербина царапала мой свежевымытый паркет. Я смотрела на него и понимала: мой Новый год умер.
Еще час назад всё было идеально. Квартира убрана, пахло хвоей и мандаринами. Ёлка мигала гирляндами, отбрасывая тёплые тени. Оливье накрыт плёнкой в холодильнике.
Дима в душе напевал что-то новогоднее. Я стояла у окна и смотрела на снег. Он кружился в свете фонаря, такой тихий и невесомый. Это была наша первая свобода.
Первый Новый год за три года без поездки в Тулу. Первый год без беготни по магазинам в поисках подарков. Можно просто выдохнуть, остаться вдвоём в своей крепости.
Я подошла к подоконнику и поправила ёлочную игрушку. Стеклянный ангел с золотыми крыльями. Мама подарила его за месяц до смерти. Теперь это единственное, что от неё осталось.
И тут раздался звонок в дверь. Длинный, настойчивый, разрывающий тишину. Я замерла. Мы не ждали гостей. Дима тоже никого не приглашал.
Мы договорились: Новый год строго вдвоём. Без родственников, без суеты, без его матери. Это было наше священное соглашение, наш островок.
Шаги в ванной затихли. Дима вышел в халате, с мокрыми волосами. Он бросил на меня недоуменный взгляд и направился к двери.
— Кто бы это мог быть? Уже почти полночь.
— Не знаю, — прошептала я, но в груди уже сжалось ледяное предчувствие.
Он прильнул к глазку. Его спина вдруг застыла, стала деревянной. Он медленно обернулся. Лицо было бледным от изумления.
— Не может быть, — выдавил он шёпотом, полным настоящего ужаса.
— Дима, что случилось? Кто там?
Он не ответил. Его рука, будто против воли, потянулась к щеколде. Дверь распахнулась. Ворвалась струя морозного воздуха.
Анастасия Олеговна стояла на пороге. В длинной норковой шубе, с тем самым синим чемоданом. В руках — два перегруженных сетчатых пакета.
— С Новым годом, родные мои! Встречайте маму! -
Её голос громыхал, заглушая всё. Улыбка была ослепительной и безраздельно уверенной.
Дима застыл, словно парализованный. Она легко отстранила его плечом и переступила порог. Капля талого снега упала с её сапога на пол.
— Что, Димон, язык проглотил? Маму уже не узнаёшь? И ты, Лиза, здравствуй! Помоги чемодан забрать, тяжёлый.
Она сбросила шубу мне в руки, не глядя. Пахло духами «Красная Москва» и дорогой. Потом бросилась обнимать сына.
— Сыночек! Родной мой! Я так по тебе соскучилась! Как же хорошо, что я догадалась приехать!
— Мама... Как? Почему? Ты же... в Туле.
Дима похлопывал её по спине, неловко, будто манекен. Его взгляд метнулся ко мне, молящий о помощи. Я молча повесила шубу.
— Билеты отменили, последнюю электричку! Я подумала: сиди теперь одна? Ни за что! Маршрутка, автобус — и вот я здесь!
Она отпустила Диму и окинула взглядом прихожую. Её глаза, острые и быстрые, скользнули по зеркалу, по полочке для ключей.
— Таксист, конечно, жулик, три шкуры содрал. Но ради семьи не жалко. Ой, Димон, ты весь мокрый! Простудишься!
Анастасия Олеговна сняла сапоги и в одних колготках прошла в гостиную. Прямо к нашей ёлке. Я чувствовала, как сжимаются кулаки.
— Какая ёлочка аккуратненькая! И игрушки... современные. А это что за ангелочек? — Её рука потянулась к моему стеклянному ангелу.
— Не трогайте его! — голос сорвался сам, резче, чем я хотела.
В комнате повисла тишина. Только гирлянда тихо щёлкала. Анастасия Олеговна медленно обернулась.
— Что-что, Лиза? Я ничего не сделала.
— Это... память о моей маме. Очень хрупкая вещь.
— Ах, память... — она протянула слово, и её взгляд стал прищуренным. — Ну, раз хрупкая, тем более вешать надо надёжнее. А то упадёт — и нет памяти.
Она отвернулась от ёлки и направилась на кухню. Дима бросился за ней, как на буксире. Я осталась в прихожей с чемоданом.
Он лежал посредине, как трофей, как знак вторжения. Я потянула его за ручку. Он с грохотом проехал по паркету, оставляя царапину.
— Мама, ты... надолго? — донёсся из кухни растерянный голос Димы.
— Как надолго? На праздники! Пока не наскучаю. Ты что, матери места жалко?
— Нет, конечно нет... Просто мы не подготовились. Места на диване мало...
— Я не привередливая! На диванчике прекрасно устроюсь. Да я и не спать приехала, а вас веселить!
Я подошла к дверному проёму кухни. Анастасия Олеговна уже хозяйничала у стола. Она раскладывала из пакетов пироги, селёдку под шубой.
— Ваше оливье, я знаю, на магазинном майонезе. А я домашний со сметанкой сделала. И пирожки с капустой, твои любимые, Димон.
Она говорила, не умолкая. Дима беспомощно смотрел то на неё, то на меня. Я чувствовала, как гнев подкатывает к горлу.
— Анастасия Олеговна, мы всё уже приготовили. Всё распланировали. Нам не нужна дополнительная еда.
— Планировали? Молодые ещё планировать! Праздник — он стихийный! — Она махнула рукой. — Ничего, съедим. Завтра гостей позовёте.
— У нас не будет гостей, — твёрдо сказала я. — Мы хотели провести его вдвоём.
Она на секунду замолчала, изучая меня. Потом сладко улыбнулась.
— Вдвоём... Это мило. Но неправильно. Новый год должен быть шумным, полным! Я вам теперь заменю и маму, и бабушку.
Она открыла мой холодильник и начала переставлять содержимое. Освобождала место для своих мисок. Моё оливье было отодвинуто на задний план.
— Мама, давай я помогу, — засуетился Дима, пытаясь вмешаться.
— Сиди, сиди. Мужское дело — телевизор настроить, чтоб без помех президента было слышно. А мы с Лизой управимся.
Она назвала меня Лизой. Она всегда называла меня только полным именем — Елизавета. Или вообще никак. Это «Лиза» звучало фальшиво и опасно.
— Всё в порядке, — сказала я сквозь зубы. — Я сама справлюсь. Вы проделали долгий путь, должны быть уставшей.
— Я? Уставшей? Да я заряжена на неделю вперёд! Покажу вам, как настоящий праздник делать!
Я поняла, что все мои слова разбиваются о броню её уверенности. Я развернулась и вышла на балкон. Морозный воздух обжёг лёгкие.
За стеклом по-прежнему кружился снег. Где-то уже начали взрывать петарды. До Нового года оставалось три часа. Мой идеальный вечер был разрушен.
Дверь на балкон скрипнула. Рядом со мной встал Дима. Он не смотрел на меня, уставившись в темноту.
— Лиза, прости. Я не знал. Я вообще ничего не знал.
— Она же должна была позвонить. Хотя бы предупредить.
— У неё, видимо, сел телефон. Или она не захотела. Ты же её знаешь.
Я знала. Знаю три года. Знаю её бесцеремонность, её умение ставить перед фактом. Её священную уверенность, что её воля — закон для семьи.
— Что будем делать? — спросила я тихо.
— Переживём. Она же всего на пару дней. Потерпи, пожалуйста. Для меня.
«Потерпи». Это слово я ненавидела больше всего на свете. Я терпела её комментарии по поводу моей работы. Терпела её советы по поводу моего внешнего вида.
Терпела три года её откровенные намёки, что внуков она ждёт уже завтра. А теперь я должна терпеть её в своём доме в самую важную ночь года.
— Она уже переставляет всё на кухне, — сказала я без эмоций. — Мой холодильник, мои полки. Говорит, что будет веселить нас.
— Она просто... хочет быть полезной. Не принимай близко к сердцу.
Я резко повернулась к нему. Его лицо в свете из окна казалось усталым и виноватым. Вина всегда была его первой реакцией на мать.
— Дима, мы договаривались. Это была наша единственная просьба друг к другу. Один тихий праздник. Один.
— И он будет тихим! Ну, почти. Мы просто поужинаем и... Я попрошу её лечь спать пораньше. Обещаю.
Обещание звучало пусто. Мы оба знали, что Анастасия Олеговна ляжет спать только под утро, после всех тостов и концертов. И будет всё контролировать.
С балкона нас окликнули.
— Димон! Лиза! Идите сюда, холодно же! Чайник уже кипит, будем пироги пробовать! Нехорошо гостя одного оставлять!
Мы молча вернулись в квартиру. Тепло кухни показалось удушающим. На столе уже стоял самовар, которого у нас не было. Она привезла и его.
— Садитесь, садитесь! — командовала она. — Лиза, принеси, пожалуйста, тарелки. Не эти повседневные, а праздничные. У вас же есть?
— Есть, — скрипя сердцем, ответила я. Праздничный сервиз мне подарила мама. Я не хотела доставать его сейчас. Не для этого.
— Вот и отлично! Всё должно быть по-настоящему!
Я подошла к серванту. Слышала, как она говорит Диме шёпотом, но нарочито громкий, чтобы я услышала:
— Что-то она у тебя нервная очень. Надо бы валерьяночки ей дать. Я привезла.
Я стиснула края фарфоровой тарелки так, что пальцы побелели. Потерпи. Всего пару дней. Я взяла глубокий вдох и вышла с тарелками на кухню.
Новый год начинался. Совершенно не такой, как я хотела. Но он начинался. И я должна была через это пройти.
***
Я поставила тарелки на стол со слабым звоном. Анастасия Олеговна уже разливала чай из моего фаянсового чайника, который вдруг стал выглядеть убого рядом с её блестящим самоваром.
— Вот, пейте, согревайтесь. Я с мёдом, полезно. А теперь пирожок берите, горяченький, прямо с дороги везла, в фольге.
Она сунула Диме самый большой пирожок. Мне достался маленький, слегка помятый сбоку.
— Спасибо, — буркнул я, отодвигая его к краю тарелки.
— Что, не нравятся? Я три часа над тестом колдовала.
— Я просто ещё не голодна. Позже.
— Праздничный стол — не «позже». Надо сейчас, чтобы силы были до боя курантов. Димон, ешь, ешь, смотри, как уплетает!
Дима послушно откусил, делая вид, что ему вкусно. На самом деле он ненавидел капусту. Я это знала. Она — видимо, нет. Или делала вид.
Внезапно её взгляд, блуждавший по кухне, остановился на вытяжке. Она прищурилась, встала и подошла поближе.
— Ой-ой-ой, — прозвучало, как похоронный звон. — Лиза, а это что?
— Вытяжка, — сказала я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Я вижу, что вытяжка. А на ней что? — Она провела пальцем по металлической решётке и показала мне палец. На подушечке лежала микроскопическая, невидимая с двух шагов, пылинка. — Пыль.
— Анастасия Олеговна, я убиралась сегодня утром.
— Убиралась, а пыль на кухне — это, знаешь ли, пожароопасно. И вообще, гигиена. В новогоднюю ночь всё должно сиять! Как в операционной!
Она отряхнула палец с видом первооткрывателя страшной тайны и принялась изучать дальше. Её взгляд, словно лазер, сканировал стыки между столешницей и фартуком, верх холодильника, пространство за микроволновкой.
— И здесь... И здесь... Господи, Димон, как ты здесь живёшь? У тебя же аллергия! — Она обернулась к сыну с трагическим лицом.
— Мама, у меня нет аллергии, — устало сказал Дима.
— Как нет? В пятом классе был! На пыль! Мы тебя к профессору водили! Всё, я не могу на это смотреть. Где у вас тряпка? И средство для кухни.
— Всё чисто, мам, давай просто посидим, — попытался он вставить слово, но было поздно. Она уже открывала мои шкафчики под раковиной.
— Ага, вот! «Универсальный очиститель». Сейчас мы тут наведём блеск за пять минут. Лиза, у тебя, наверное, тряпки старые, потрёпанные. У меня есть новые, микрофибра, привезла.
Я закрыла глаза. Дима под столом тронул мою руку, пытаясь успокоить. Его прикосновение сейчас лишь раздражало.
— Не надо, правда, — сказала я, открывая глаза. — После праздника всё помою.
— После праздника! — она фыркнула, уже распыляя средство на вытяжку. — После праздника будет поздно. Гости придут, увидят — стыд и срам. А я не могу находиться в грязи. У меня нервный тик начинается.
Она энергично принялась тереть решётку привезённой тряпкой. Пахло химией. Мой пирог теперь отдавал ароматом лимона и хлорки.
— Ладно, кухня — это полдела. Димон, включи-ка телевизор, проверь, всё ли работает. А мы с Лизой гостиную проверим. Там, я уверена, тоже сюрпризы есть.
— Мама, в гостиной всё идеально. Лиза весь день пылесосила.
— Весь день пылесосила, а пыль на вытяжке? Нет, я доверяю, но проверяю. Пойдём, Лиза, не стесняйся.
Она взяла меня под локоть и потащила в зал. Её хватка была твёрдой, не оставляющей шансов на сопротивление. В дверях она остановилась как вкопанная.
— Ёлка!
— Что с ёлкой? — у меня ёкнуло сердце.
— Искусственная?
— Да. Живая осыпается, аллергия... — я соврала про аллергию, но она меня не слушала.
— Искусственная ёлка — это как искусственная радость. Никакой магии. И иголки не пахнут. Ну да ладно, что выросло, то выросло. — Она подошла к дереву и заглянула внутрь, под самые нижние ветки. — Так и есть! Паутина!
— Это не паутина, это дождик, — сквозь зубы произнесла я. Серебристый дождик действительно был похож на паутину.
— Дождик, паутина — разница в уборке! Под ёлкой ковёр? Конечно, ковёр. Пылесборник. Его нужно выбить.
— Его сегодня пропылесосили.
— Пылесосом ковёр не чистят, его выбивают! На снежок! Но раз снежок мокрый, обойдёмся пылесосом. Где у вас пылесос?
— Мама, хватит, — Дима встал между нами и ёлкой, как живой щит. — Сейчас «Голубой огонёк» начнётся. Давай посмотрим.
— «Голубой огонёк» можно и в чистоте посмотреть. Где пылесос, Лиза?
Я молча указала на дверь в кладовку. Чувство беспомощности сменилось диким, почти истерическим желанием смеяться. Всё было так абсурдно.
Она вытащила пылесос, современный, тихий, с множеством насадок. Изучила его с видом эксперта.
— Хлипкий какой. Моя «Ракета» 1985 года выпуска мощнее. Но сойдёт.
Она включила пылесос. Гул заполнил комнату. «Голубой огонёк» заглох под этим воем. Дима беспомощно опустился на диван.
Анастасия Олеговна с энтузиазмом стала пылесосить под ёлкой, водя трубкой в миллиметре от шаров и гирлянд. Потом перешла на диван, заставляя Диму вскакивать.
— Подвигайся, сынок, здесь целое месторождение крошек! Вы что, на диване едите?
— Чипсы иногда, — пробормотал он.
— Чипсы! Ужас! Крошки между подушками — рай для клещей! — Она вынула одну подушку и стала выбивать её рукой, приговаривая: — Вот видишь? Пыль!
Пыли, конечно, было немного. Но в свете лампы, под её осуждающим взглядом, она казалась песчаной бурей. Потом её взгляд упал на книжные полки.
— Книги! Самые страшные пылесборники. И сверху, по корешкам, — она провела пальцем и с торжеством показала нам результат. — Видишь?
— Вижу, — сказала я, скрестив руки на груди. Моё терпение таяло быстрее новогоднего снега на тротуаре.
— Надо протирать каждую. Но это после. А сейчас... — Она направила трубку пылесоса на полки.
Воздушный поток захватил край новогодней открытки, прислонённой к книгам. Открытка взлетела, завертелась в воздухе и была безжалостно засосана внутрь с характерным хрустом.
— Ой! — сказала Анастасия Олеговна без тени сожаления. — Что-то попало. Мелкое, наверное.
— Это была открытка от моей подруги из Канады, — тихо сказала я. В горле встал ком.
— Откроешь пылесос — найдёшь. Напишет новую, если что. Зато чисто!
Она выключила пылесос. Наступила тишина, оглушительная после гула. Комната сияла. Она и раньше сияла. Но теперь сияла как-то враждебно, стерильно.
— Вот. Теперь можно праздновать, — удовлетворённо произнесла она, сматывая шнур. — Чувствуешь, Димон, воздух стал чище? Дышится легче?
— Да, мама, — покорно ответил Дима, глядя в пол. — Спасибо.
— Не за что, сынок. Мама всегда позаботится. А теперь, Лиза, я хочу посмотреть, в какой комнате вы спите. Там, я уверена, тоже есть над чем поработать.
— Нет! — это вырвалось у меня и у Димы почти одновременно.
Она подняла бровь.
— «Нет»? Это почему же? Стыдно показать? Или там такой арсенал, что мне, старухе, не вместить?
— Мама, это наша личная комната. Там порядок. Я ручаюсь.
— Ты за жену ручаешься? Мило. Но я верю только своим глазам.
Она направилась к спальне. Дима бросился наперерез, растопырив руки в дверном проёме.
— Мама, я тебя прошу. Это переходит все границы. Мы взрослые люди.
— Взрослые, а в пыли живёте. Сейчас посмотрю — и успокоюсь. Войду на минутку.
Между ними завязалась тихая, но ожесточённая борьба. Дима физически не пропускал её. Лицо Анастасии Олеговны начало багроветь.
— Так, значит, у вас там секреты от матери? Что, Лиза, постельное бельё неделю не меняла? Или трусы мужа по углам валяются?
Это был уже откровенный хамский выпад. Дима побледнел.
— Мама, прекрати немедленно!
— Ага, значит, правда! Я так и знала! Ну, раз так, я тогда вообще не буду тут мешать вашей «идиллии»! Пойду на кухню, придется одной встречать Новый год, старая, никому не нужная!
Она развернулась и с гордым, оскорблённым видом зашагала обратно на кухню. Дима, сражённый последним ударом — «старая, никому не нужная» — бросился за ней.
— Мама, подожди, не надо так! Всё нормально!
Я осталась одна в чистой, вылизанной гостиной. Открытку было не вернуть. Вечер был безнадёжно испорчен. А до боя курантов оставалось два часа.
С кухни доносились приглушённые голоса: её — обиженно -всхлипывающие, его — успокаивающие, виноватые. Я подошла к окну. По улице проехала машина с мигалкой — скорая, кто-то не дождался праздника.
Мой телефон тихо вибрировал в кармане. Сообщение от лучшей подруги, Кати: «Привет! Как ваша идиллия? Целую!» Я не стала отвечать. Что я могла написать? «Идиллия мертва. Её убила свекровь с пылесосом»?
А узнать, что будет дальше, вы сможете из следующей части:
Как вам впечатления от прочитанного? Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Читайте и другие наши рассказы:
Пожалуйста, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)