Она пришла не как озарение, а как ровный, холодный свет, в котором всё оказалось видно сразу — без теней, без оправданий, без возможности отвести взгляд. Он увидел, где именно промолчал не из такта, а из трусости. Где согласился не потому, что понял, а потому что не хотел потерять. Где называл уважением то, что на самом деле было отстранённостью. Ясность не обвиняла. В этом и была её жестокость. Она просто показывала: вот здесь ты мог быть живым — и не стал. Даже поблагодарила — и это оказалось самым тяжёлым. Потому что благодарят тогда, когда больше ничего не ждут. Он смотрел, как она собирает вещи, и впервые видел её по-настоящему: не своей, не близкой, не принадлежащей разговору. Отдельной. Целой. Уже без него. Потом пришли последствия. Не сразу. Сначала была тишина, в которой он пытался жить как раньше. Но ясность не уходила. Она не кричала, не требовала раскаяния. Она лежала внутри, как точное знание: ты не разрушил — ты не удержал. Ты не ранил — ты не выбрал. Он понял, что лю