Он не повышал голос, не обвинял напрямую, не унижал. Его честность была гладкой, логичной, почти воспитанной. Но в ней всегда было давление — как в двери, которую закрывают медленно, не давая заметить момент, когда исчезает выход. Она чувствовала это раньше него. Не могла объяснить, но каждый разговор оставлял внутри синяк — не боль, а ощущение собственной неправоты. Как будто её чувства требовали доработки, уточнения, исправления. Он называл это зрелостью. Она — усталостью. Она просто перестала делиться. Замолчала — сначала в мелочах, потом в важном. Он заметил это слишком поздно, когда честность перестала быть возможной вовсе. В этих словах не было упрёка. И именно это сломало его. Он вдруг понял: агрессия не всегда громкая. Иногда она живёт в интонации уверенности, в желании всё прояснить, в стремлении быть правым ради истины. Его честность не била — она вытесняла. После расставания не было облегчения. Было последствие — медленное, неотменяемое. Он начал слышать себя. Замечат