Елена поправила мишуру на елке и в десятый раз за последний час бросила тревожный взгляд на отца. Николай Петрович сидел в своем любимом кресле у окна, положив тяжелые руки на колени. Обычно в этот час, когда до боя курантов оставалось не более двух часов, он уже вовсю руководил процессом.
Но сегодня в доме стояла непривычная, ватная тишина.
— Лен, ты чего замерла? — на кухню заглянула Света, жена брата. — Там утка сейчас сгорит, а ты на отца смотришь, как на икону.
Света была женщиной шумной и бестактной. Она считала, что Николай Петрович — пережиток прошлого со своими нравоучениями.
— Он молчит весь день, — тихо сказала Елена. — Даже не спросил, какой салат я сделала первым.
— Ой, да радуйся! — фыркнула Света. — Может, старик наконец понял, что его лекции никому не нужны. В прошлом году он двадцать минут рассуждал о геополитике. У меня шампанское в бокале выдохлось, пока мы ждали команду «пей».
На кухню вальяжно вошел Сергей, брат Елены.
— Ну что, девки, скоро поляну накроем? Я голодный, как волк.
— Сережа, папа какой-то странный, — попыталась достучаться до брата Елена. — Он такой тихий...
— Да брось ты, Ленка! — отмахнулся брат. — Возраст. Главное, чтобы не чудил. А то начнет сейчас опять учить жизни. Пусть лучше молчит. Золото, а не отец сегодня.
Елена сжала губы. Сергей и Света всегда относились к отцу с легким пренебрежением. Их единственной целью визитов, казалось, было поесть и намекнуть на продажу старой родительской дачи.
Стол был накрыт безупречно. Все сели по местам. Николай Петрович занял свое место во главе стола.
Но взгляд его был другим. Не строгим, не оценивающим, а каким-то... прозрачным.
— Пап, тебе положить оливье?
— Спасибо, дочка. Немного.
Часы показывали без пяти двенадцать. Наступил тот самый момент. Время Главного Тоста.
В семье это было традицией. Николай Петрович никогда не говорил банальностей. Это была не просто речь, это был фундамент, на котором держался их год.
Куранты начали свой отсчет.
— Ну, батя, давай! — крикнул Сергей. — Заряжай свою шарманку! Только давай в этом году коротенько, минут на пять!
Николай Петрович медленно поднялся. Он обвел взглядом всех присутствующих. Задержался на Сергее, который нетерпеливо постукивал пальцами. Посмотрел на Свету, которая уже пригубила бокал. Посмотрел на Елену.
Куранты били. Бум. Бум. Бум.
Отец поднял бокал. Рука его не дрожала.
Он набрал воздуха в грудь. Елена замерла, ожидая привычного: «Дорогие мои дети...».
— За Новый год, — произнес Николай Петрович.
И выпил. И сел.
Тишина, повисшая в комнате, была оглушительной. Она была громче, чем бой курантов.
— И... все? — первым нарушил молчание Сергей. — Батя, ты серьезно? Три слова?
Николай Петрович спокойно принялся за салат.
— Вот это я понимаю! — Сергей хлопнул ладонью по столу. — Наконец-то! Дед стал современным человеком. Краткость — сестра таланта!
Он опрокинул в себя рюмку и принялся жадно есть. Света подхватила его радость:
— Ой, Николай Петрович, вы нас просто порадовали! Прямо подарок.
Они смеялись. Смеялись громко, некрасиво. Это был смех людей, которые не поняли, что произошло что-то важное, что-то страшное.
Елена сидела, не в силах поднять бокал. Отец, ее мудрый, говорливый отец, вдруг замолчал. Это могло значить только одно — он прощается.
— Вы идиоты, — прошептала она. — Вы просто эгоистичные идиоты.
— Лена! — возмутилась Света. — Ты чего обзываешься?
Но Елена смотрела на отца. Он ел медленно, полностью отрешившись от шума. Он словно построил вокруг себя стену.
И тут произошло что-то странное. Тишина, которую отец оставил после своего «немого тоста», начала требовать заполнения. Обычно после речи деда все просто чокались. А сейчас повисла пустота.
Внук, восемнадцатилетний Дима, вдруг отложил телефон.
— Дед, — вдруг сказал Дима. — А я поступил. На бюджет. Ты спрашивал месяц назад, я буркнул что-то... В общем, я прошел. На инженера, как ты и советовал.
Николай Петрович поднял глаза и едва заметно кивнул.
— А я... — вступила внучка Алина. — Дедуль, я тот стих выучила. Есенина. Хочешь, расскажу?
И Алина начала читать. В этой квартире никогда не читали стихов в новогоднюю ночь. Обычно говорил только дед. А теперь говорила правнучка.
Когда она закончила, Сергей, который хотел было отпустить шуточку, вдруг промолчал. Он увидел, как отец смотрит на Алину — с гордостью. И ему стало стыдно. Его собственный тост («Чтоб бабло лилось») вдруг показался ему убогим.
— Пап, — Сергей прочистил горло. — Ты это... прости, что мы опоздали сегодня. И что дачу эту вспоминали. Не будем мы ее продавать. Твоя она. Сажай там свои помидоры. Я денег дам на крышу, там течет, я видел.
Света толкнула мужа ногой, но Сергей зло отмахнулся.
Застолье продолжалось, но оно было совершенно другим. Без длинной речи Николая Петровича каждый оказался на виду. И каждому пришлось говорить самому. Говорить что-то настоящее, чтобы заполнить эту звенящую тишину старика.
К двум часам гости разошлись. Сергей на прощание крепко, до хруста, обнял отца, чего не делал уже лет десять.
Елена осталась убирать. Закончив, она тихонько подошла к комнате отца.
Николай Петрович уже лежал в постели.
— Пап? — шепотом позвала Елена.
Он не ответил. Елена подошла поправить одеяло и заметила, что рука отца сжимает сложенный листок.
Сердце пропустило удар. Завещание? Список лекарств?
Она осторожно потянула за уголок бумаги. Отец во сне разжал ладонь.
Елена вышла в коридор и развернула листок. Это был знакомый почерк отца.
«Леночка, дочка,
Я знаю, ты сейчас волнуешься. Не бойся. Я здоров.
Просто я устал. Всю жизнь я говорил за всех. Я думал, что без моих слов этот дом рухнет. Я думал, что я — капитан.
Но сегодня я захотел послушать вас. И знаешь что? Я был счастлив.
Я услышал, как Дима повзрослел. Я услышал, как Алина читает Есенина, а не смотрит свои дурацкие видео в телефоне. Я услышал, как Сережа вспомнил про совесть. Если бы я говорил свой тост, он бы просто ждал, когда я закончу, чтобы выпить. А в тишине он услышал сам себя.
Ваши речи были красивы. Я горд вами. Вы справились. Вы стали взрослыми.
И теперь я могу немного отдохнуть. Я просто хочу быть дедом, а не оратором на трибуне.
И да... утка у тебя получилась великолепная. Намного лучше, чем у мамы. Только тссс...»
Елена прижала листок к груди. Слезы потекли по щекам, но теперь это были слезы облегчения.
Она вернулась в комнату, положила листок обратно и поцеловала отца в лоб.
— Спокойной ночи, папа. Спи. Теперь мы сами поговорим.
Отец не замолчал. Он просто передал им микрофон. И, кажется, это был его самый мудрый и самый громкий тост за всю жизнь. Зло в виде равнодушия, которое годами разъедало их семью, сегодня было побеждено простым молчанием старика, который любил их достаточно сильно, чтобы позволить им наконец-то вырасти.