Психологический семейный триллер
Нюша лежала, слушая надрывающую музыку, пьяные выкрики и топот с кухни. А в мозгу бродила навязчивая мысль: «Без него была бы тишина. Покой».
«Если открыть ночью подпол, отец обязательно навернётся. Не убьётся, так хоть переломается… Ляжет в больницу».
Андрей сел: «А если мама?»
Нюша повернулась на спину, уставилась в потолок: «Она не встаёт по ночам. Только он: либо отлить, либо выпить, либо покурить. Всегда… Я чутко сплю, — она сложила пальцы в замок на груди. — А так, случайность: сам по пьяни открыл, сам свалился…»
Мысли пережёвывали воспоминания. Взгляд скользил по иконам.
— Батюшка, если знаешь, что случится беда, но молчишь, — это грех?
— Грех начинается не с действия, — священник ласково похлопал Нюшу по плечу. — Он начинается с момента, когда душа принимает зло как должное.
— Зло как должное, — повторила она, соглашаясь. — Да, всё так.
Широкий крест блеснул на фоне рясы. Так же, как вчера бликовал ключ от дома, болтающийся на её пальце. День выдался жаркий. Природа радовалась. И даже уродливые дома вокруг улыбались щербатыми фасадами, утопая в зелени.
«Все зачёты закрыла?» — на пороге появился Андрей. Запыхавшийся, в расстёгнутой рубахе. Пот блестел на лбу, волосы взъерошены.
Дом дыхнул густым ароматом сирени, окутал заботой. Андрей подтолкнул к комнате. Она превратилась в оранжерею. Весь пол сплошным ковром был устлан пышными ветками. Фиолетовые и розовые шапки мешались с лиловыми, а в середине — легло белое сердце. Воздух был перенасыщен цветением. Голова кружилась.
«Андрей... — охнула Нюша. — Это...»
«Для тебя, — он обнял её за плечи. — Пошли».
Она шагнула в комнату, опустилась на колени. Запах мамы, уединение и чувство справедливости — всё смешалось в одну стихию. И Нюша была её источником, её руководящей силой.
«Ложись, — манил Андрей. — Почувствуй их».
Нюша послушалась, легла, сминая цветы. Лепестки приняли её — прохладные, шелковистые, пахучие. В животе порхали бабочки. Вокруг — уют, безопасность, свобода.
«Я три часа это делал, — похвастался Андрей. — Хотел сюрприз».
Он наклонился, скользнул губами по её рту, прижался. Его поцелуй, кожа, одежда — всё отдавало цветами. И впервые Нюша задумалась, вспоминая его собственный запах. Андрей пах всем: холлом института, дымом Петровича, стряпнёй Лиды Матвевны, цветами… И одновременно ничем. Как хамелеон, меняющий цвета по ситуации.
«Что скажут родители?»
Андрей пожал плечами: «Мы же им не мешаем».
«Верно, — согласилась Нюша. — Мы теперь — одно. Примут».
Нюша сияла. Весь мир свернулся до этого ковра, до ласк Андрея, до бесконечности...
Момент разорвал стон пружины. Входная дверь хлопнула.
«Кто ободрал мою сирень?!»
Нюша вздрогнула, села. Андрей вскочил, застёгивая рубашку.
В проёме комнаты замерла Лида Матвевна. Пакеты с продуктами упали на пол: пивные бутылки зазвенели, помидоры выкатились.
«Что. Это. Такое?» — каждое слово — пощёчина. Пальцы побелели, впившись в косяк.
«Сюрприз… Нюше, — пробормотал Андрей.
«Ты ошалел?! — взрыв был оглушительным. — У тебя что, мозг в трусы провалился?!»
Нюша вздрогнула: она впервые видела, как ругается Лида Матвевна.
«Мою сирень! Мою! — крик срывался на визг. — Почему не соседскую?»
Её потряхивало. Ярость уродовала, искажала знакомые черты кривым зеркалом.
«Мам, ну успокойся... И у соседей тоже».
«Вам что постели мало! — она сжала кулаки. — Целый год только и делаете, что… спите и жрёте! Ни копейки в дом не принесли! Готовь им, обстирывай! Трутни!»
С каждым словом, с каждым выпадом, аромат сирени превращался в зловоние — едкое, удушливое, тухлое.
«Отец придёт, увидит... начнёт орать! А если пьян? Кто виноватым будет? Я!»
Лида Матвевна не плакала, но губы дрожали. Будто оборвали не куст, осквернили алтарь — часть её души, её единственного права на красоту в этом доме.
«Убирайте немедленно! — визжала она. — Сейчас же! Куда хотите выкидывайте!»
Играя скулами, Андрей опустился на колени.
Нюша кусала щёки изнутри от обиды. Сирень хрустела в руках сломанными костями. Щекотала ноздри изменой. Душила обманом… И одновременно радовалась: сын разрушил материнский алтарь. Ради неё, Нюши.
«Кто ободрал нашу сирень?» — в прихожей неожиданно раздался бас Петровича.
Лида Матвевна оцепенела.
Петрович шагнул в детскую. Поскрёб пальцем усы. К вискам потянулись смеющиеся морщинки.
«Нормально так! — он протянул Андрею пятерню для пожатия. — Судя по всему, соседняя улица без кустов осталась? Ничего. Ещё обрастёт».
Андрей коснулся его без улыбки. Смотрел сквозь отца на воспалённые глаза матери, на её трясущуюся губу. Молчал.
Петрович тряхнул его кисть. Развернулся. Достал из лежащего пакета с продуктами бутылку, перешагнул остальные и скрылся в кухне, что-то напевая под нос.
Весь оставшийся день Нюша провела в одиночестве. Андрей ушёл с последней охапкой и больше не возвращался.
Слёзы душили. Объятия закончились. Свернувшись калачиком, она мечтала скорее уснуть. Сон шёл обрывками…
Провалилась.
Разбудил Андрей, перелезающий через неё к стене.
«Я открыл подпол», — проговорил он, натягивая одеяло.
«Зачем?» — не поняла спросонья Нюша.
«Всех достал, — шёпот Андрея погладил её ухо. — Без него всем лучше будет».
«А ей? Мать же с ни́м живёт», — словно оправдываясь, спросила Нюша. Напряглась. Поджала ноги.
«И ей», — ответил Андрей. Отвернулся к стенке.
Сознание проснулось, мысли обострились, обиды рассеялись. Нюша ждала: молча, напряжённо, настойчиво.
Недолго.
За стенкой послышались невнятный бубнёж и шорохи. Затем — шаги. Скрип половиц.
Сердце пропустило удар.
Ещё шаг…
Крик!
Нюша дёрнулась и вновь сжалась в комок.
Возмущение! Брань! Проклятия!
Следом засеменили ноги Лиды Матвевны. Грохотнула дверца подпола —закрылась. Хрипящий бас обвинял. Слезливый голос — оправдывался.
Неожиданный удар кулака по столу.
Андрей вздрогнул. Нюша оглянулась: не спит, слушает.
Тишина.
Сердце барабанило о рёбра. Зубы терзали ногти. Задержала дыхание, слушая приближающиеся шаги. Половицы ныли под ступнями — всё громче и громче.
Дверь в комнату отворилась. Тёмный силуэт замер на пороге. Нюша не различала выражения его лица, но чувствовала взгляд — долгий, испытующий.
Бас пробил тишину: «Малой спит?»
Андрей не шелохнулся.
«Спит», — пискнула Нюша.
«Идём», — приказал Петрович и направился в кухню.
Она одёрнула пижаму и потянулась за халатом. Пошла следом.
Петрович выставил на стол бутылку и стопки. Тарелку с закуской.
«Садись», — бросил он.
Нюша опустилась на табурет. Пальцы суетились: то теребили ворот пижамы, то затягивали туже пояс халата. Оглянулась назад: Андрей не вышел. Струсил.
Петрович разлил. Скомандовал: «Пей».
Нюша взяла стопку. Он щёлкнул о её край донышком своей. Выпил, закусил. Она выдохнула, махнула следом.
В горле вспыхнул огонь.
«Ты хорошая невестка, — сказал вдруг Петрович. — Даже слишком. На твоём фоне мы теряемся.
Слова оглушили сильнее двери подпола. Кровь обожгла щёки.
Он придвинул новую порцию зелья. Нюша снова хлебнула.
Выцветший рисунок обоев начал преломляться, будто отражённый в мареве тёплого воздуха.
«Зачем вы это делаете?» — Нюша поморщилась и ухватилась за хлеб.
«Что делаю?» — хрустел огурцом Петрович.
«Живёте так… будто всё можно?»
«А кто сказал, что нельзя? — в этом ответе Нюша не услышала злобы.
Горечь быстро расходилась по телу, заставляя видеть мир иначе. Она пьянела: Петрович уже не казался тираном. Он выглядел дружелюбно, даже привлекательно.
«Раньше я мечтал, как все — о деньгах, о доме… О жене, которая любит и хвалит, — его палец кружил по ободку стопки. — Цветы дарил».
Он поднялся. Харкнул в раковину.
«А ей всё не так. Как Андрюха родился, клевать перестала, но и про меня забыла, — Петрович отмахнулся и плюхнулся на место. — Я тоже забыл. Живу как хочется, — усы приподнялись, хмурые складки разгладились. — И ты забудешь. Верно? Тебе ж не Андрюха нужен».
Нюша поджала губы.
«Это не он тебя привёл, верно? — Петрович глядел исподлобья. — Ты сама пришла. Зачем?»
«За уютом», — ответила Нюша.
Разум вело. Однако в памяти всплыл день похорон отца — такая же тёплая весна. Мама в трауре протёрла подоконник. Выставила графин с веткой белой сирени. Движения размерены, расслаблены.
«Папа упал с лестницы, — сказала она с безмятежным выражением. — Теперь везде будет чисто».
Тогда, в тринадцать лет, Нюша поежилась от этих слов. Но сейчас она понимала: мать просто убрала то, что мешало. Измены, ложь, грязь.
Петрович ухватился за бутылку.
«Мы с тобой похожи: каждый творит своё, — спиртное забулькало. — Только здесь — я хозяин. Не получится от меня избавиться. Ни у кого. Все будут жить по-моему».
Нюша потёрла мочку уха. Задумалась: чуть по другому всё представляла.
«Это пока», — она потянулась к пачке сигарет. Теперь нет смысла юлить, прятаться.
«Думаешь, получится?» — хмыкнул Петрович.
«Меня воспитывала та, у которой получилось», — ответила Нюша.
Он осклабился. Щёлкнул зажигалкой. Между ними дрогнуло пламя.
«Уют — это не про то, как живут. А про то, где убрано, — выдохнула она струю дыма. — Убирать — значит решать, кто имеет право остаться».
Петрович откинулся на спинку стула. В темноте глаз мелькнуло что-то похожее на уважение.
«За здоровье…» — закончила свой тост Нюша.
Она не помнила, как встала. Не помнила, как прошла коридор. Пьяный дурман сопровождал её, цепляясь за подол, пока она шла вдоль домов к церкви.
— Вы правы, батюшка. Мыслям не хватает ясности. Позвольте умыться.
Священник указал на чашу со святой водой.
— Конечно. Освежитесь. Очистите разум.
Нюша подошла, наклонилась.
В прозрачной воде проступила… не она. Мама. Всегда красивая — с высоко поднятым подбородком, со складкой презрения у рта. Властная. Гордая. Уверенная в себе.
Нюша зачерпнула воду, плеснула в лицо. Капли пролились обратно, растревожив воду.
В затухающей ряби прорисовался немигающий взор Петровича. Не пьяного — торжествующего. Брови опущены, в усах смешинка. Выражение человека, получившего желаемое. Контролёра. Манипулятора. Диктатора.
Нюша выпрямилась. Резко.
— Вам легче?
— Понятней, — ответила она священнику. — Мы все одинаковые: каждый наводит свой порядок. Ничего лишнего.
Опять набрала горсть воды, медленно протёрла лоб, щёки, шею. Капли стекали с подбородка, волнуя воду. Проявляя собственное отражение: отёкшее, уставшее. Губы изогнулись в едва заметной улыбке. Веки прищурились от скрытого удовольствия.
— Теперь мозг ясный, батюшка. Я себя вижу, — произнесла она, не отрываясь от отражения. — Наконец-то вижу.
За дверями церкви уже совсем посветлело. Всё та же мёртвая пустота. То же безлюдье. Нюша шла обратно, вдыхая свежесть — влажную, холодную. Оглядывая скособоченные дома вокруг.
Она остановилась у яблони. Заглянула в окно дома — темно, тихо. Восьмой час утра: Андрей на учёбе, мать на работе. А Петрович отсыпается после вчерашнего… Пусть отсыпается.
Открыла дверь деревянного туалета. Вот он — символ их быта: вонючая дыра, где Петрович читал газеты и расслаблялся. Где Лида Матвевна скрывала злость и слёзы. Где Андрей справлял нужду, не думая об улучшении комфорта.
Нюша скривилась: с издёвкой, со злорадством — теперь и здесь будет чисто. Как у мамы. Как у меня.
Она хлопнула по карману халата. Из пачки сигарет Петровича достала зажигалку.
Туалетная бумага загорелась быстро. Нюша смотрела на стопку газет, утопающих в пламени. Да. Всё так.
— Уже не девочка, — отвернулась Нюша и крепче запахнула халат. — Не та хорошая девочка.
Она бросила пачку на землю — пьяницы неаккуратны.
Весеннее утро подбадривало. Галоши ускорялись, шлёпая по дороге в горку. Мимо умирающих построек в удобства живого города. Где её встретят с пониманием и поддержкой. Где поверят бедняжке, испугавшейся пожара. Сбежавшей от него.
Остановилась. Оглянулась.
Пламя перекинулось, облизывало стены дома. Краешек рта приподнялся в удовлетворении.
— У меня своя вселенная. И я в ней — центр.
🔥 «Ния. В отражении времени» со скидкой 10% Оставляй отзывы! Помоги в продвижении! Если нужно приобрести с автографом, связь со мной тут - Заходи в ТГ-канал