Утром третьего дня Морозов проснулся от звонка с неизвестного номера. Трубку взял не сразу — сначала долго смотрел на экран, пытаясь понять, кто это может быть. Следователь? Адвокат? Журналист?
— Алло?
— Алексей Николаевич? — голос мужской, глухой, с хрипотцой. — Вы меня не знаете. Меня зовут Валерий. Я живу в доме напротив Виктора Степановича. Короткова. Того, что умер.
Морозов сел на кровати, сердце забилось сильнее.
— Слушаю.
— Я ту ночь видел. Когда вы к нему приезжали. Я курил на балконе, не спалось. Видел, как вы вышли из подъезда, сели в машину скорой. Видел, что Виктор Степанович жив был, в окне стоял. Это было после вашего отъезда минут через десять.
Морозов замер.
— Вы уверены, что это был он?
— Уверен. Я его лет пятнадцать знаю, мы в одном дворе живём. Он стоял у окна, курил. Я даже подумал тогда: странно, ночь, скорая уехала, а он не лёг.
— Вы можете это подтвердить? Официально? Дать показания?
Пауза. Морозов слышал, как на том конце дышат — тяжело, с присвистом.
— Могу. Но есть нюанс. Я не хочу, чтобы меня таскали по судам. У меня своих проблем хватает. Если можно как-то... неофициально... я просто расскажу, что видел, а вы уже сами решайте.
— Мне нужны официальные показания. Без них следствие не примет это во внимание.
Снова пауза. Потом:
— Давайте встретимся. Поговорим. Может, договоримся. Вы сейчас где?
— Дома.
— Давайте в три часа дня. Во дворе Короткова, у детской площадки. Я приду, поговорим.
— Хорошо. Буду.
Трубка отключилась.
Морозов сидел на кровати ещё минут пять, просто глядя в стену. Это было как луч света в конце тоннеля. Свидетель. Человек, который видел Короткова живым после их отъезда. Который может подтвердить, что врачи сделали всё правильно.
Он набрал номер адвоката — вчера наконец нашёл того, кто согласился взяться за дело. Вера Сергеевна, женщина лет пятидесяти, строгая, с холодным взглядом. Дорогая, но, по отзывам, толковая.
— Алексей Николаевич, — ответила она сразу. — Слушаю.
Он рассказал про звонок. Вера Сергеевна слушала молча, потом сказала:
— Не ходите одни. Возьмите кого-то с собой. И запишите разговор на телефон. Если он согласится дать показания — сразу везите его в прокуратуру, пока не передумал.
— Хорошо.
— И будьте осторожны. Если это подставa — вам могут предъявить попытку давления на свидетеля.
Морозов похолодел.
— Он сам позвонил.
— Я знаю. Но следствие может интерпретировать это иначе. Просто будьте осторожны.
В три часа Морозов стоял у детской площадки во дворе дома Короткова. С собой взял Олю — она согласилась не сразу, долго отнекивалась, но в итоге пришла. Стояли молча, мёрзли. Декабрь крепчал, снег падал мелкий, колючий.
Валерий появился ровно в три. Мужчина лет шестидесяти, в старой куртке, шапке-ушанке. Лицо обветренное, глаза водянистые. Шёл медленно, прихрамывая.
— Алексей Николаевич? — спросил он, подходя ближе.
— Да. Это Ольга Ивановна, моя напарница. Она тоже была той ночью.
Валерий кивнул, достал сигареты, закурил.
— Ну, я вам скажу, как было. Я той ночью не спал, вышел на балкон курить. Часа в три, может, половина третьего. Смотрю — скорая стоит. Потом вы вышли, уехали. Минут через десять я снова на балкон вышел — и вижу, Виктор Степанович у окна стоит. В той самой квартире, где он жил. Курит. Я его узнал сразу.
— Вы точно помните время?
— Точно. Я на часы смотрел — думал, спать ложиться или ещё покурить. Было три двадцать.
Морозов включил диктофон в кармане — незаметно, как учила Вера Сергеевна.
— Валерий, вы согласны дать официальные показания? Это очень важно для меня. Без этого меня обвинят в халатности.
Валерий затянулся, выдохнул дым.
— Согласен. Но есть условие. Мне нужна помощь. Финансовая. У меня дочь в больнице лежит, операция нужна. Денег нет. Если поможете — я пойду, дам показания, подпишу всё, что надо.
Морозов замер.
— Сколько?
— Тысяч пятьдесят.
Оля дёрнулась, хотела что-то сказать, но Морозов остановил её взглядом.
— Это шантаж, — сказал он тихо.
— Это жизнь, — ответил Валерий спокойно. — Вам нужен свидетель. Мне нужны деньги. Честный обмен.
— Если я заплачу — это станет подкупом свидетеля. Меня посадят не за халатность, а за фальсификацию доказательств.
Валерий усмехнулся.
— Тогда не платите. Но и показаний не будет.
Он развернулся, пошёл обратно к подъезду. Морозов смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.
— Лёха, это же подстава, — прошептала Оля. — Он специально. Кто-то его подослал.
— Знаю.
— Что будешь делать?
— Не знаю.
Они вернулись на станцию. Морозов пошёл к Сергею Петровичу — рассказал про встречу. Заведующий слушал молча, лицо каменное.
— Ты записал разговор?
— Да.
— Отдай адвокату. Пусть она решает, что с этим делать. Но сам ничего не предпринимай. Слышишь? Ничего.
Морозов кивнул.
Вечером позвонил следователь Зотов. Голос ровный, без эмоций:
— Алексей Николаевич, мне стало известно, что вы сегодня встречались с гражданином Петровым Валерием Ивановичем. С какой целью?
Морозов почувствовал, как холод заползает в грудь.
— Он сам мне позвонил. Сказал, что видел Короткова живым после нашего отъезда.
— И что вы ему предложили?
— Ничего. Он сам попросил денег за показания. Я отказался.
— У вас есть доказательства?
— Запись разговора.
— Пришлите мне. И больше ни с кем не встречайтесь без моего ведома. Это может быть расценено как попытка давления на свидетелей. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Хорошо. Жду запись.
Трубка отключилась.
Морозов сидел в раздевалке один. За окном темнело. Смена начиналась через час, но он не знал, хватит ли у него сил выйти на вызов.
Каждая его попытка защититься оборачивалась новым обвинением.
Каждый шаг вперёд загонял глубже в трясину.
И он понял: систему не обмануть.
Её можно только пройти насквозь.
Или сломаться.