Морозов не пошёл домой. Бродил по городу два часа — мимо остановок, мимо магазинов, мимо людей, которые жили обычной жизнью и не знали, что такое быть виноватым в смерти, не совершив преступления. Телефон разрывался — звонила бывшая жена Ирина, потом мать, потом снова Ирина. Он сбросил все вызовы.
К шести вечера добрался до станции. Дежурить сегодня не должен был, но Сергей Петрович вызвал снова — коротко, без объяснений: "Приезжай. Смену возьмёшь".
В раздевалке было пусто. Морозов переоделся в форму, автоматически проверил карманы: ручка, фонарик, блокнот. Всё на месте. Вышел в бокс — Оля уже сидела за столом, разбирала укладку. Увидела его — опустила глаза.
— Нас поставили вместе, — сказала она тихо. — Сергей Петрович сказал, что так надо. Чтобы не разбрасывать экипаж.
Морозов кивнул. Понял: это не забота. Это контроль. Если дело возбудят — проще будет изъять всю бригаду сразу, не разбираясь, кто виноват.
— Олька, насчёт вчерашнего...
— Лёха, не надо, — она подняла руку. — Я всё понимаю. Просто... я правда не видела. И мне страшно.
— Мне тоже.
Они сидели молча минут десять. Потом пищалка на поясе Морозова ожила:
— Экипаж семь, на выезд. Улица Гагарина, дом сорок два, квартира шестнадцать. Ребёнок, пять лет, высокая температура, судороги.
Морозов поднялся первым. Оля схватила сумку, они выбежали к машине. Водитель Степаныч — старый, молчаливый мужик лет пятидесяти — уже завёл двигатель.
— Гагарина, сорок два, — бросил Морозов, усаживаясь на заднее сиденье.
Степаныч включил мигалки, вывернул со двора. Город летел мимо — светофоры, перекрёстки, тормозящие машины. Морозов смотрел в окно и думал об одном: если сейчас будет нестандартная ситуация, если придётся действовать не по протоколу — его закопают окончательно.
Дом сорок два оказался новостройкой — панельной, серой, с домофоном. Степаныч остался в машине, Морозов с Олей поднялись на восьмой этаж на лифте. Дверь квартиры открылась мгновенно — на пороге стояла женщина лет тридцати, в домашнем халате, глаза красные.
— Быстрее, пожалуйста, он весь горит!
В детской комнате на кровати лежал мальчик лет пяти. Лицо красное, тело мелко дрожало. Глаза полузакрыты. Морозов подошёл, сел рядом, приложил ладонь ко лбу — кожа обжигающе горячая.
— Как давно температура? — спросил он, доставая термометр.
— С обеда. Сначала была тридцать восемь, я дала жаропонижающее. Потом поднялась выше. Час назад начались судороги — руки свело, он глаза закатил. Я перепугалась, вызвала вас.
Оля уже ставила термометр в подмышку ребёнку. Мальчик слабо застонал, попытался отодвинуться.
— Тише, тише, сейчас всё будет хорошо, — Морозов взял его за руку. Пульс частый — сто тридцать ударов. Дыхание поверхностное.
Термометр пискнул. Оля посмотрела на экран:
— Тридцать девять и восемь.
Морозов кивнул. Высокая, но не критичная. Главное — судороги. Фебрильные, скорее всего, на фоне температуры. Но нужно исключить менингит, энцефалит, сепсис. Стандартный протокол: жаропонижающее, госпитализация для наблюдения.
Но он вспомнил слова следователя: "Вы не настояли. Не выполнили обязанности".
Что если сейчас мать откажется? Что если он скажет "госпитализация обязательна", а она скажет "нет, я сама справлюсь"? Повезёт ли он её ребёнка силой?
— Какие жаропонижающие давали? — спросила Оля, доставая шприц.
— Нурофен. Детский, сироп.
— Когда последний раз?
— Два часа назад.
Оля набрала в шприц литическую смесь — анальгин с димедролом. Морозов взял мальчика за руку, отвлекая его:
— Как тебя зовут?
— Миша, — прошептал ребёнок.
— Миша, сейчас будет немножко больно, но совсем чуть-чуть. Потом тебе станет легче, хорошо?
Мальчик кивнул слабо. Оля быстро ввела укол в бедро. Миша вздрогнул, но не заплакал — слишком слабый.
— Нужно в больницу, — сказал Морозов, поднимаясь. — У ребёнка фебрильные судороги, высокая температура. Нужно исключить инфекцию.
Мать кивнула сразу:
— Да, конечно. Я сейчас оденусь, возьму документы...
Морозов выдохнул. Согласилась. Не отказалась. Всё по протоколу.
Но потом мать остановилась у двери, обернулась:
— А можно... можно мы сами поедем? На такси? Просто муж на работе, я одна, мне потом добираться обратно...
Морозов почувствовал, как сердце ёкнуло.
— Нежелательно. Ребёнку нужно наблюдение в пути. Если повторятся судороги — нужна будет экстренная помощь.
— Но он же сейчас спокойнее? — она посмотрела на сына. Миша действительно затих, глаза закрыл, дыхание выровнялось. — Температура спадёт, и всё будет хорошо?
Морозов посмотрел на Олю. Та молчала, глаза в пол.
Формально — он мог отпустить. Состояние стабилизировалось. Температура начнёт снижаться через двадцать минут. Судороги прошли. Ребёнок в сознании. Мать адекватная.
Но если что-то случится по дороге? Если судороги повторятся? Если это не просто ОРВИ, а что-то серьёзное?
Он вспомнил Виктора Степановича. Подпись в бланке. Слова следователя: "Вы не настояли".
— Нет, — сказал Морозов твёрдо. — Мы везём его сами. Сейчас. Одевайтесь.
Мать хотела что-то возразить, но увидела выражение его лица — и кивнула.
Через десять минут они спускались вниз. Миша был завёрнут в одеяло, мать держала его на руках. Морозов нёс сумку, Оля — кардиограф. Степаныч открыл задние двери машины, мать с ребёнком уселась внутрь. Морозов сел рядом, Оля — спереди, рядом с водителем.
— Детское отделение городской больницы, — сказал Морозов.
Степаныч кивнул, тронулся с места.
По дороге Морозов следил за мальчиком. Дыхание ровное, пульс стабилизировался. Температура начала спадать — лоб стал прохладнее. Всё шло хорошо.
Но в голове крутилась одна мысль:
Если бы он отпустил их. Если бы согласился, что "всё нормально". Если бы что-то случилось — его бы распяли. Снова.
Он больше не мог действовать как раньше. Он больше не мог доверять своему профессиональному чутью. Он должен был перестраховываться. Всегда. Во всём.
Даже если это было избыточно.
Даже если это шло вразрез с логикой.
Потому что теперь любое его решение могло стать уликой.
В приёмном покое их встретила дежурная медсестра. Морозов передал мальчика на руки, коротко объяснил ситуацию. Медсестра кивнула, увела мать с ребёнком внутрь.
Оля вышла из машины, закурила. Морозов подошёл к ней.
— Ты перестраховался, — сказала она, не глядя на него. — Ребёнка можно было не везти.
— Знаю.
— Ты боишься.
— Знаю.
Она докурила, бросила окурок, растоптала.
— Я тоже.
Они поехали обратно на станцию молча. Степаныч вёл спокойно, без мигалок. Город за окном был тёмным, уличные фонари размазывались в мокром снегу.
Морозов смотрел в окно и думал:
Он больше не врач. Он подозреваемый, который всё ещё носит белый халат.
И каждое его решение теперь — это не помощь.
Это защита.
Спасибо, что читаете мои рассказы.
Подпишитесь, чтобы не потерять.