В предновогодней суете супермаркет гудел, словно растревоженный улей. Тамара Ивановна, поправив сбившуюся набок шапку, растерянно застыла перед витриной с деликатесами. Ценники, казалось, соревновались друг с другом в какой-то безумной гонке, и красная икра, которую так любил её сын Андрюша, в этом году окончательно вырвалась в лидеры, став практически недосягаемой для пенсии бывшей медсестры.
Женщина вздохнула, пересчитала мелочь в кошельке и положила обратно на полку баночку подороже, взяв ту, что была по акции. В конце концов, если намазать слой масла потолще, а икринок положить поменьше, вкус всё равно будет праздничным. В тележке у неё уже лежал стандартный набор: горошек, майонез, селедка, десяток яиц и курица. Скромно, но со вкусом. Раньше, когда был жив муж, они брали осетрину, запекали буженину, а сейчас приходилось выкручиваться.
Дома, разбирая пакеты, Тамара Ивановна почувствовала привычную тянущую боль в пояснице. Возраст брал своё, но мысли о том, что завтра, тридцать первого декабря, приедут сын с невесткой, придавали сил. Она не видела их уже месяца два, хотя жили они в одном городе, всего в сорока минутах езды на маршрутке. Андрей много работал, строил карьеру в какой-то логистической фирме, а его жена, Светочка, вела блог в интернете и вечно была занята «контентом». Тамара Ивановна не совсем понимала, что это такое, но знала, что невестку лучше лишний раз не тревожить.
На кухне бормотал телевизор, показывая старые советские комедии, создавая уют. Тамара Ивановна достала тетрадку, где у неё был расписан бюджет на январь, и присела с калькулятором. Цифры не сходились. Чтобы накрыть стол так, как привык сын — с мясной нарезкой, тремя видами салатов, горячим и хорошим коньяком, — ей пришлось залезть в «гробовые». Те самые деньги, которые она откладывала с каждой пенсии на чёрный день.
Немного поколебавшись, она решилась позвонить сыну. В конце концов, Андрей уже взрослый мужчина, тридцать пять лет, машину недавно поменял на иномарку попрестижнее. Может быть, они со Светой купят спиртное и фрукты? Или рыбу красную привезут? Это было бы честно.
Гудки шли долго. Наконец, в трубке раздался немного раздраженный голос сына:
— Да, мам, привет. Что-то срочное? Я на совещании, тут завал перед праздниками.
— Андрюша, здравствуй, родной. Не хотела отвлекать, просто уточнить хотела по поводу завтрашнего дня, — мягко начала Тамара Ивановна, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы во сколько планируете быть?
— Ну, как обычно, часов в восемь вечера. С работы сразу заедем домой переодеться и к тебе. А что?
— Да я вот тут в магазине была... Цены так подскочили, сынок, просто ужас. Я купила всё на салаты, курицу взяла. Но вот на нарезку мясную, сыр хороший и икру денег уже впритык. Да и коньяк ты любишь дорогой. Может быть, вы с собой привезёте нарезку и напитки? Или, может, скинетесь мне немного, я сама докуплю, пока силы есть сбегать? Тысяч пять бы хватило...
В трубке повисла тишина. Тяжелая, неприятная пауза, от которой у Тамары Ивановны похолодело внутри. А потом сын выдал фразу, от которой ей пришлось присесть на табуретку.
— Ты чего, мать, решила с меня деньги на новогодний стол собирать? — возмутился Андрей. — Мы к тебе в гости едем, вообще-то. Где это видано, чтобы гости со своей едой приезжали или платили за вход? У нас и так траты огромные перед праздниками, Свете шубу купили, кредит платить надо. А ты с материнской пенсии не можешь стол накрыть раз в год?
— Андрюша, так ведь пенсия шестнадцать тысяч... А коммуналка пять, — растерянно пробормотала она. — Я же не прошу за всё платить, просто помочь...
— Ой, всё, мам, не начинай прибедняться. У тебя льготы есть. Ладно, мандаринов купим. И давай без этих разговоров, настроение только портишь. Жди завтра.
Сын отключился. Тамара Ивановна сидела, сжимая в руке замолчавший телефон, и смотрела в холодильник, где на полке лежала курица. В груди разливалась горькая обида. Дело было даже не в деньгах. Дело было в тоне, в этом пренебрежительном «ты чего, мать».
Вспомнилось, как десять лет назад, когда Андрей женился, она разменяла свою просторную "трёшку" на эту крохотную "однушку", чтобы отдать молодым разницу на первый взнос по ипотеке. Тогда он обнимал её, обещал, что никогда не забудет её доброты, что будет помогать. И помогал первое время — сумки тяжелые носил. А потом как-то всё сошло на нет. Сначала ипотека, потом ремонт, потом машина, теперь вот шуба Свете. А мама... Мама привыкла, мама перебьется.
В дверь позвонили. Тамара Ивановна вздрогнула, вытирая непрошеную слезу. На пороге стояла соседка, Валентина Сергеевна, шумная и боевая женщина её лет.
— Тома, ты чего дверь не закрыла? Заходи кто хочет! — Валя по-хозяйски прошла на кухню, держа в руках миску с тестом. — У меня миксер сломался, одолжишь свой? А ты чего такая кислая? Случилось чего?
Тамара Ивановна не хотела жаловаться, но обида искала выход. Слово за слово, и она пересказала соседке разговор с сыном. Валентина слушала внимательно, нахмурив подведенные брови, а когда подруга закончила, с грохотом опустила миску на стол.
— Вот же паразит! — смачно припечатала она. — А ты что? Проглотила?
— А что я сделаю, Валя? Сын ведь. Единственный. Приедут же, голодные. Не могу я их без стола оставить. Придется из заначки доставать.
— Тома, ты дура или святая? — Валентина Сергеевна села напротив и взяла её за руки. — Ты на себя посмотри. В старом халате ходишь, сапоги третий сезон чинишь. А они тебе мандарины привезут? Барский подарок! Они же к тебе не как к матери едут, а как в бесплатный ресторан. Пожрать, выпить и уехать, оставив тебе гору грязной посуды. Скажи, невестка хоть раз помогла убрать со стола?
Тамара Ивановна опустила глаза. Света обычно говорила, что у неё маникюр, или что она слишком объелась и ей нужно «полежать, чтобы жирок не завязался».
— Вот видишь! — торжествующе продолжила Валя. — Хватит. Ты их разбаловала. Квартиру отдала, денег не просишь, слова поперек не скажешь. А уважение где? Нет его. И не будет, пока ты себя уважать не начнешь.
— И что ты предлагаешь? Выгнать их?
— Зачем выгонять? Пусть приходят. Только ты не накрывай поляну. Сделай себе бутерброд с икрой, открой шампанское. А им скажи: «Денег нет, дорогие, угощайтесь чаем».
— Нет, Валя, я так не смогу. Стыдно же. Люди же...
— Перед кем стыдно? Перед сыном, который мать родную попрекнул куском хлеба? — Валя встала, уперев руки в бока. — Давай так. Я к тебе завтра приду с моим оливье и холодцом. Посидим, телевизор посмотрим. А для этих приготовь то, на что у тебя сейчас в кошельке осталось. Без заначки. Вот сколько есть мелочи — на то и готовь.
Валентина ушла, забрав миксер, а Тамара Ивановна долго еще сидела в тишине. Потом встала, подошла к шкафу, где в старой сахарнице лежали отложенные «похоронные» пять тысяч, которые она планировала потратить на стол. Покрутила купюру в руках. Вспомнила тон сына: «Настроение только портишь».
Решимость пришла внезапно. Она убрала деньги обратно. Потом достала из холодильника ту самую курицу и маленькую баночку икры. Картошка была, морковка тоже. Хватит.
Утро тридцать первого выдалось суетливым, но странным образом спокойным. Тамара Ивановна не стала, как обычно, вскакивать в шесть утра, чтобы поставить вариться овощи и холодец. Она выспалась, не спеша выпила кофе с молоком. Поставила в духовку курицу — самую простую, натертую чесноком и солью. Сварила картошку на гарнир. Сделала небольшую миску оливье — ровно столько, сколько они с Валей съедят.
К вечеру квартира наполнилась ароматами, но это был запах простого ужина, а не грандиозного пиршества. Тамара Ивановна надела своё лучшее платье — темно-синее, бархатное, которое берегла для особых случаев, подкрасила губы.
Ровно в восемь, как и обещали, в прихожей раздался шум. Андрей и Света ввалились в квартиру, принеся с собой запах мороза и дорогих духов.
— Фух, пробки жуткие! — с порога заявил Андрей, стряхивая снег с плеч дорогого пальто. — Думали, к курантам не успеем. Мать, встречай гостей! Есть охота — слона бы съел!
Света, шурша пакетами, прошла в комнату. Она была в новом блестящем платье, которое, видимо, стоило как три пенсии Тамары Ивановны.
— Здравствуйте, Тамара Ивановна! — бросила она на ходу, даже не обняв свекровь. — Ой, а что, стол еще не накрыт? Мы думали, сразу сядем.
В единственной комнате стоял разложенный стол-книжка. На нём была скатерть, тарелки, приборы. Посередине красовалась запеченная курица, большое блюдо с вареной картошкой, тарелка с солеными огурцами, которые Тамара сама закрывала летом, и небольшая миска с оливье. И всё. Ни мясной нарезки, ни сырного ассорти, ни бутербродов с икрой, ни заливного, ни дорогих вин.
Андрей застыл на пороге, оглядывая скромное убранство. Его лицо вытянулось. Он перевел взгляд на мать, потом снова на стол, словно ища глазами спрятанные деликатесы.
— Мам, а это... всё? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — А где шуба? Где мясо по-французски? Ты же говорила, что готовишься.
— Так я приготовила, сынок, — спокойно ответила Тамара Ивановна, присаживаясь на край дивана. — Курочка вот, картошка горячая. Огурчики свои, хрустящие. Садитесь, пока не остыло.
Света демонстративно скривила губы, разглядывая блюдо с картошкой, как нечто инородное.
— Андрей, ты же сказал, что у мамы будет нормальный стол. Я целый день ничего не ела, берегла место для вкусненького, — капризно протянула она. — Я не буду есть картошку на ночь, это углеводы. А где рыба? Где салаты нормальные?
Андрей покраснел. То ли от стыда за ситуацию, то ли от злости.
— Мать, ты что, издеваешься? — процедил он сквозь зубы, понизив голос, чтобы не кричать, но выходило еще страшнее. — Мы к тебе через весь город ехали. Я тебе мандарины привез, шампанское... А ты нас вареной картошкой встречать решила? Это воспитательный момент такой? Из-за того, что я денег не дал?
Тамара Ивановна посмотрела на сына прямо и открыто. Страх ушел, осталась только тихая, прозрачная грусть.
— Это не воспитательный момент, Андрюша. Это реальность. Я приготовила ровно столько, на сколько у меня хватило денег после оплаты счетов и лекарств. Ты сказал, что не обязан платить за стол, потому что ты гость. Но и я не обязана выворачивать карманы и голодать месяц, чтобы удивить твою жену деликатесами. Я мама, а не кейтеринг, как сейчас модно говорить. Хотите кушать — садитесь. Курица вкусная, домашняя. Не хотите — я не держу.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают старые часы на стене. Света фыркнула, достала телефон и начала что-то яростно печатать.
— Ну, знаешь... — Андрей растерял свой наступательный пыл, наткнувшись на спокойствие матери. — Это уже маразм какой-то. Стыдоба. Ладно мы, но перед Светой неудобно.
— А перед матерью тебе удобно? — вдруг раздался голос от двери. В комнату вошла Валентина Сергеевна. Она не стала звонить, дверь была не заперта. В руках она держала большое блюдо со своим фирменным холодцом.
— О, еще и соседи тут, — закатила глаза Света. — Андрей, поехали отсюда. Тут ловить нечего, только настроение испортят окончательно. Поедем в ресторан, я видела, там еще есть бронь. Лучше заплатить, чем этот цирк смотреть.
— Подожди, Свет, — Андрей нахмурился, глядя на соседку, которую побаивался с детства.
— А чего ждать? — вступила в бой Валентина. — Правильно жена твоя говорит, езжайте. В ресторан. Там с вас тысяч двадцать возьмут за ночь, зато сервировка красивая. А у матери денег нет вас кормить. И совести у вас нет, раз вы с пустыми руками к пенсионерке приперлись, да еще и нос воротите.
— Мы не с пустыми руками! — огрызнулся Андрей, кивая на пакет в коридоре. — Там мандарины и бутылка!
— Мандарины! — рассмеялась Валентина. — Кормильцы! Отец бы твой видел, кого вырастил. Он сам всегда, когда к родителям ездил, багажник забивал продуктами. А ты? «Ты чего, мать, решила денег собрать»? Тьфу!
Андрей дернулся, словно от пощечины. Он не ожидал, что мать перескажет их разговор соседке. Ему стало неуютно. Он посмотрел на Тамару Ивановну. Она сидела с прямой спиной, красивая в своем синем платье, но такая чужая и далекая сейчас. Она не кинулась его оправдывать, не побежала на кухню доставать припрятанное — он всё ещё надеялся, что это розыгрыш. Она просто ждала.
Внутри что-то сжалось и заныло. Он вспомнил, как отец действительно всегда привозил бабушке полный багажник продуктов. Как говорил: «Сынок, родителей надо уважать, пока они живы». Андрей отвел глаза.
— Андрей, ну сколько можно?! — взвизгнула Света из коридора, уже надевая шубу. — Поехали! Я есть хочу! Закажем суши домой или в клуб рванем!
Мужчина постоял еще секунду, переводя взгляд с матери на жену. Выбор был очевиден, но сделать его оказалось труднее, чем обычно. Что-то царапнуло внутри — острое, болезненное, похожее на стыд. Но привычка к комфорту и страх перед скандалом с женой победили.
— Ну, с Новым годом, мам, — буркнул он, не глядя ей в глаза. — Здоровья тебе. Раз ты так решила... то и ладно.
Он обернулся у двери, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Мать смотрела на него спокойно и грустно, и это было хуже любых упреков.
— И тебя с Новым годом, сынок, — тихо ответила Тамара Ивановна.
Дверь хлопнула. Наступила тишина, но уже другая — легкая, освобождающая.
— Ну и скатертью дорога! — громко объявила Валентина Сергеевна, ставя холодец на стол рядом с картошкой. — Ушли, ироды! Тома, доставай тарелки! Сейчас мы с тобой по-человечески посидим.
Тамара Ивановна встала, подошла к окну. Внизу взревел мотор машины сына, фары осветили заснеженный двор, и иномарка рванула прочь, прочь от старой пятиэтажки. Она думала, что будет плакать, но слез не было. Было странное чувство, будто она сбросила с плеч тяжелый мешок, который тащила много лет.
— Валя, а у меня бутерброды с икрой есть, — вдруг улыбнулась она, поворачиваясь к подруге. — Я баночку припрятала. Для нас.
— Вот это разговор! — обрадовалась соседка. — А у меня наливка вишневая, своя! Включай «Голубой огонек», Томочка, гуляем!
Они сидели до трех ночи. Ели простую, но вкусную еду, смеялись, вспоминали молодость, пели песни. Тамара Ивановна впервые за многие годы не чувствовала себя прислугой на собственном празднике. Она не бегала менять тарелки, не слушала критику невестки о том, что майонез вреден, а курица пересушена. Она просто жила.
А Андрей той ночью так и не повеселился. В ресторане мест не оказалось, в клубе было слишком шумно и дорого, а доставка еды, которую они заказали домой, приехала только к трем часам ночи, холодная и невкусная. Света пилила его весь вечер, обвиняя в том, что он испортил ей праздник своей «жадной мамашей». Андрей молчал, щелкая пультом телевизора. Перед глазами у него стояла мать в синем бархатном платье, сидящая с прямой спиной и спокойным лицом. И фраза соседки про отца не выходила из головы. Впервые в жизни он почувствовал себя не хозяином жизни, а кем-то очень маленьким и жалким, несмотря на дорогую машину и новую квартиру.
Прошло две недели. Праздники закончились, начались будни. Тамара Ивановна жила своей спокойной жизнью: гуляла в парке с Валентиной, читала книги, вязала носки для детского дома — занятие, которое придумала ей соседка, чтобы не скучать.
Звонок в дверь раздался в субботу утром. Тамара Ивановна никого не ждала. Посмотрев в глазок, она увидела Андрея. Он стоял один, без Светы, переминаясь с ноги на ногу. В руках у него были два огромных пакета.
Сердце ёкнуло, но она не бросилась открывать сразу. Сделала вдох, выдох, поправила прическу и только тогда повернула замок.
— Привет, мам, — Андрей выглядел помятым и каким-то виноватым. Он не прошел по-хозяйски внутрь, а остался стоять на коврике.
— Здравствуй, Андрей. Проходи, раз пришел.
Он занес пакеты на кухню и стал выкладывать на стол продукты: палка дорогой колбасы, кусок хорошего сыра, банка красной икры, фрукты, торт, большая упаковка чая, который она любила.
— Это тебе, мам. Просто так. Не на праздник, — он отвел глаза. — Я тут подумал... В общем, ты права была. И соседка права. Некрасиво вышло. Стыдно мне.
Тамара Ивановна смотрела на гору продуктов. Она могла бы сейчас прочитать нотацию, могла бы гордо отказаться, могла бы выгнать его. Но она была матерью. И она видела, что сыну эти слова дались нелегко. Ей не нужны были эти продукты, ей нужно было именно это — его осознание.
— Чай будешь? — просто спросила она. — У меня ватрушки свежие. Только испекла.
Андрей поднял на неё глаза, в которых блеснула надежда.
— Буду, мам. Очень буду. Света к маме своей уехала на выходные, а я... Я к тебе захотел. Домашнего чего-то.
Они сидели на кухне, пили чай с ватрушками и говорили. Не о деньгах, не о политике, а о простых вещах. Андрей рассказывал про работу, про то, что устал от гонки за успехом. Тамара слушала, подливала чай. Она понимала, что человек не меняется в одночасье. Что Света никуда не делась, и проблемы еще будут. Но сегодня он пришел сам, без повода, и принес продукты, не требуя взамен накрыть банкет.
— Мам, — уже уходя, сказал Андрей, обуваясь в прихожей. — Я тебе там перевел немного. На коммуналку. И вообще... буду теперь каждый месяц переводить. Ты не стесняйся, говори, если что нужно. Ладно?
— Ладно, сынок. Спасибо.
Закрыв за ним дверь, Тамара Ивановна улыбнулась. Телефон пискнул, оповещая о поступлении средств. Она открыла сообщение: пять тысяч рублей — ровно столько, сколько уходило на коммуналку. Не огромная сумма, но достаточная, чтобы не выбирать в магазине между молоком и творогом.
Вечером зашла Валентина.
— Видела твоего, с пакетами шел, — хмыкнула она. — Ну что, явился с повинной?
— Явился, Валя. И знаешь, мне кажется, он что-то понял.
— Дай бог, Тома, дай бог. Но ты спуску не давай! Салаты только по праздникам, и только если продукты привезут! — Валя погрозила пальцем, но глаза её смеялись.
— Конечно, — согласилась Тамара Ивановна, нарезая принесенный сыном сыр. — Садись, Валя, чай пить будем. С бутербродами.
Жизнь продолжалась, и в ней, наконец-то, появилось место не только для жертвенной любви, но и для самой Тамары Ивановны.