Морозов проснулся в половине второго дня от звонка телефона. Спал он всего четыре часа — пришёл домой в семь утра, скинул форму, рухнул на кровать, даже не раздеваясь до конца.
На экране высветилось имя: Сергей Петрович. Заведующий отделением скорой помощи. Звонил редко и только по делу.
— Алексей, приезжай. Срочно, — голос был сухим, официальным. — В кабинет. Сейчас.
— Что случилось?
— Приезжай. Поговорим.
Трубка отключилась.
Морозов сел на кровати, потёр лицо ладонями. В груди что-то сжалось — то ли предчувствие, то ли остатки вчерашнего кофе. Он встал, включил чайник, достал из холодильника вчерашний бутерброд. Есть не хотелось, но надо было что-то в желудок загрузить.
Через сорок минут он входил в знакомое здание станции скорой помощи. Коридор пах хлоркой и застарелым табачным дымом. У кабинета заведующего стояла Оля. Лицо бледное, взгляд потерянный.
— Лёха, там следователь, — выдохнула она тихо. — Из прокуратуры.
Морозов остановился.
— Какой следователь?
— Тот мужик. С Чкалова. Виктор Степанович. Он умер утром. Жена нашла его в постели. Написала заявление.
Сердце ухнуло вниз, как в лифте с оборванным тросом.
— На нас?
Оля кивнула.
Дверь кабинета открылась. Сергей Петрович — сухой мужчина лет шестидесяти с прореженной сединой — кивнул Морозову.
— Заходи.
Внутри за столом сидел мужчина в строгом костюме. Лет сорока пяти, короткая стрижка, железные очки. Лицо без эмоций — как у шахматиста, изучающего доску. Перед ним лежала папка с документами.
— Старший следователь Зотов Игорь Викторович, — представился он ровным голосом. — Присаживайтесь, Алексей Николаевич.
Морозов сел. Руки автоматически легли на колени — старый рефлекс: не показывать волнения.
— Расскажите, как проходил вызов на улицу Чкалова, дом семнадцать, квартира восемь. Второе декабря, два часа двадцать три минуты ночи.
Морозов рассказал. Спокойно, по пунктам: жалобы пациента, результаты осмотра, показания ЭКГ, рекомендация госпитализации, отказ. Всё, как было. Зотов слушал, не перебивая. Делал пометки в блокноте.
— Пациент подписал отказ?
— Да. При свидетеле — его жене.
— Вы его предупредили о последствиях?
— Да. Согласно протоколу, я озвучил возможные риски, включая летальный исход.
— И он всё равно отказался?
— Да.
Зотов открыл папку, достал оттуда прозрачный файл. Внутри — знакомый бланк отказа от госпитализации. Морозов узнал его сразу: он сам заполнял его четыре часа назад.
Следователь положил файл перед ним.
— Это подпись пациента?
Морозов взглянул. Размашистая подпись внизу: «В. Коротков». Рядом — дата, время, подпись свидетеля. Подпись Оли. И его собственная — в графе «врач».
— Да, его.
Зотов молча достал второй лист. Ксерокопию паспорта. Развернул её рядом с бланком.
— А это — подпись Короткова Виктора Степановича из паспорта.
Морозов посмотрел. Потом ещё раз. Подписи были разные.
В паспорте росчерк был мелким, сжатым, с чётким нажимом. На бланке отказа — широкий, небрежный, буквы разъехались, как пьяные.
— Вы уверены, что это он подписывал?
Морозов почувствовал, как холод наполняет грудь.
— Я видел, как он подписывал. Своей рукой.
— При свидетелях?
— Да. Жена была рядом. И моя напарница, фельдшер Кузнецова.
Зотов кивнул, перевернул страницу.
— Согласно заключению эксперта-криминалиста, подпись в бланке отказа не принадлежит Короткову Виктору Степановичу. Она выполнена другим лицом, предположительно — с попытки имитации. Время заполнения документа — под вопросом. Возможна фальсификация post factum.
Морозов молчал. В голове проносились обрывки фраз, но ни одна не складывалась в нормальное предложение.
— Алексей Николаевич, вы понимаете, в чём вас обвиняют?
— Нет, — выдавил Морозов. — Я не понимаю. Я видел, как он подписывал. Это был он.
— Жена пациента утверждает иное. Она говорит, что муж был в полубессознательном состоянии. Что вы настаивали на отказе, потому что не хотели везти его в больницу. Что подпись он не ставил.
— Это ложь, — Морозов почувствовал, как напряжение переходит в голос. — Он был в полном сознании. Отказался сам. Я настаивал на госпитализации, а не наоборот.
— Ваша напарница подтвердит?
— Конечно. Она всё видела.
Зотов снова перелистнул страницу. Достал ещё один лист — протокол допроса.
— Фельдшер Кузнецова Ольга Ивановна подтверждает, что пациент подписывал документ. Однако она не может точно сказать, была ли это его настоящая подпись или имитация. Цитирую: «Я не смотрела, как именно он расписывался. Я убирала оборудование».
Морозов закрыл глаза. Оля не виновата. Она действительно убирала электроды, сворачивала кардиограф. Она не обязана была следить за подписью — это его зона ответственности.
— Кроме того, — продолжал Зотов ровным тоном, — есть вопросы к вашему заключению. Согласно медицинской экспертизе, состояние пациента на момент вызова требовало обязательной госпитализации. Пограничные показатели ЭКГ при жалобах на боль в груди — прямое показание к стационарному наблюдению. Вы это знали?
— Знал. Поэтому и рекомендовал госпитализацию.
— Но не настояли.
— Я не имею права насильно везти пациента, если он в сознании и отказывается.
— Имеете, — возразил Зотов, — если состояние угрожает жизни. Статья 20, часть 9 Федерального закона об охране здоровья: медицинская помощь без согласия гражданина оказывается при угрозе жизни. Боль в груди, повышенное давление, изменения на ЭКГ — это угроза жизни.
Морозов молчал. Формально следователь был прав. Но на практике каждый врач скорой знал: если начнёшь везти всех отказников силой — тебя засудят за превышение полномочий. Если не повезёшь — засудят за бездействие.
Идеальная ловушка.
— Алексей Николаевич, мы проведём дополнительную экспертизу. Изучим все материалы. Но сейчас у нас есть основания полагать, что вы либо фальсифицировали документ, либо не выполнили свои обязанности должным образом. В любом случае — халатность, повлёкшая смерть человека.
Морозов поднял глаза. Зотов смотрел на него спокойно, без злости, без торжества. Просто делал свою работу.
— У вас есть семьдесят два часа до официального возбуждения дела. Рекомендую найти адвоката. И не покидать город.
Морозов встал. Ноги ватные, в голове шум.
Выходя из кабинета, он увидел Олю в коридоре. Она стояла, прислонившись к стене, и курила, хотя в здании курить было нельзя. Никто не делал ей замечания.
— Лёха, прости, — прошептала она. — Я правда не помню, как он подписывал. Я не смотрела.
— Не твоя вина, — ответил Морозов глухо.
Он вышел на улицу. Декабрьский ветер ударил в лицо. Снег начинал ложиться на асфальт тонким, грязным слоем.
Семьдесят два часа.
Три дня до того, как его жизнь окончательно рухнет.