Тесто не поднималось. Ирина с тоской смотрела в миску, накрытую полотенцем, и понимала: это провал. Очередной, фатальный провал в глазах той, чье мнение в этом доме весило больше, чем курс доллара на бирже. Свекровь, Галина Сергеевна, сидела тут же, у окна, и демонстративно подшивала кухонное полотенце, то и дело бросая красноречивые взгляды на часы.
— Опара должна дышать, Ирочка, — пропела она своим «педагогическим» голосом, от которого у Ирины сводило скулы. — У тебя руки холодные, наверное. Или мысли тяжелые. Вот у Зиночкиной дочери, у Леночки, тесто всегда как пух. Она, помню, только зайдет на кухню — и уже пахнет ванилью. Вмиг гору пирогов напечет: и с грибами, и с мясом, и с яблоками. Золото, а не девка. Не то что некоторые.
Ирина сжала кулаки, пряча их в карманы домашнего фартука. Это имя — Леночка — звучало в их квартире чаще, чем «доброе утро». Мифическая Леночка, дочь покойной подруги свекрови, была не просто женщиной. Это было божество. Идеал, недостижимый для простых смертных вроде Ирины.
— Галина Сергеевна, дрожжи, наверное, старые, — попыталась оправдаться Ирина.
— У плохой хозяйки всегда дрожжи виноваты, — вздохнула свекровь, откусывая нитку. — Леночка, между прочим, пятерых родила, и фигура — как у балерины. А ты с одним Сашкой управиться не можешь, вечно он у тебя с соплями. А Леночкины детки — как с картинки, на скрипке играют, по-французски лопочут. И муж у неё — полковник, в мундире ходит, пылинки с неё сдувает. А почему? Потому что она — женщина-очаг. А ты у нас — женщина-офис.
Ирина молча отвернулась к раковине. Спорить было бесполезно. Любой аргумент разбивался о железобетонную стену совершенства Леночки. Ирина же, работающая главным бухгалтером и тянущая ипотеку наравне с мужем Костей, в этой системе координат находилась где-то между плинтусом и половой тряпкой.
Вечером, когда Галина Сергеевна наконец уехала к себе, забрав «на пробу» неудавшиеся пирожки (чтобы потом по телефону обсудить их резиновость с сестрой), Ирина без сил рухнула на диван.
— Кость, я больше не могу, — сказала она мужу, который мирно щелкал пультом. — Я скоро эту Леночку закажу киллеру. Серьезно. Она мне снится.
— Ир, ну ты чего? — Костя лениво потянулся. — Мама старая, у неё ностальгия. Зина была её лучшей подругой, умерла рано. Вот мама и переносит любовь на её дочь. Ну потерпи.
— Да она меня ею, как катком, каждый выходной давит! И суп у меня жидкий, не то что у Леночки. И шторы у меня пыльные, не то что у Леночки. Мне иногда кажется, что если бы Леночка убила человека, твоя мама сказала бы: «Зато как артистично она держала нож!».
Прошло две недели. На работе у Ирины был аврал. В один из суматошных дней её вызвал директор.
— Ирин, тут такое дело, — он протянул папку. — У нас новый крупный заказ на клининг, но там путаница с документами у сотрудниц. Одна женщина просит аванс вперед, говорит, ситуация критическая. Посмотри, можно ли согласовать.
Ирина открыла папку. Вверху лежала анкета для службы безопасности. Глаза скользнули по строчкам. ФИО: Смирнова Елена Викторовна. Девичья фамилия: Кукушкина.
Ирину словно током ударило. Кукушкина Зинаида Петровна — так звали покойную подругу свекрови. Она сто раз слышала это сочетание. Неужели совпадение?
Она вчиталась в анкету. Год рождения подходил. Место рождения — тот самый поселок в Подмосковье, где прошло детство свекрови.
— Пригласите её ко мне, — попросила Ирина секретаря, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле.
Через десять минут в кабинет робко вошла женщина. Ирина ожидала увидеть (благодаря рассказам свекрови) статную даму в шелках, с осанкой королевы. Но перед ней стояла... тень. Женщина была одета в дешевый пуховик, на ногах — стоптанные сапоги. Лицо серое, изможденное. Руки — красные, обветренные, с въевшейся грязью, которую не отмыть ни одним мылом.
— Здравствуйте, — тихо сказала женщина. — Я по поводу аванса. У меня дети, школа, оплата за комнату горит... Я отработаю, я полы мою быстро.
— Елена Викторовна, — начала Ирина осторожно. — Извините за личный вопрос. Вашу маму звали Зинаида? Она жила в Орехово?
Женщина вздрогнула:
— Да... А мы знакомы? Я маму давно похоронила.
— Мы не знакомы. Но моя свекровь, Галина Сергеевна, была лучшей подругой вашей мамы. Она мне все уши про вас прожужжала.
Елена вдруг сжалась, словно ожидала удара.
— Тетя Галя? — переспросила она. — Господи, я её лет пятнадцать не видела. Мама ведь ей только письма писала последние годы. Мама очень гордая была. Не хотела расстраивать подругу. Писала, что у меня все хорошо, что муж — золото...
— Полковник? — не удержалась Ирина.
Елена горько усмехнулась. В этой усмешке было столько боли, что Ирине стало стыдно за свою иронию.
— Полковник... — эхом отозвалась Елена. — Он охранником в ЧОПе был, форму носил, вот мама и приукрасила. А потом... потом он в аферу влез. Кредитов набрал на мое имя, людей обманул. Посадили его. Семь лет дали. А я осталась. С тремя детьми, не с пятью, слава Богу. Квартиру за долги забрали, живем в коммуналке. Я на трех работах: утром подъезды мою, днем у вас, вечером посуду.
Ирина молчала. Картинка идеальной жизни с французским языком рассыпалась на мелкие осколки. Перед ней сидела не мифическая богиня, а уставшая, загнанная жизнью женщина.
— А мама ваша... тете Гале писала про пироги?
— Писала. Чтобы та не волновалась. Это была их игра. Мама мечтала, чтобы у меня так было. В письмах она этой мечтой и жила.
Ирина приняла решение мгновенно.
— Лена, вы аванс получите. Но у меня к вам просьба. Огромная. Приходите к нам в воскресенье на обед.
Елена испуганно замахала руками:
— Ой, нет! Я разрушу мамину сказку. Тетя Галя расстроится.
— Лена, — Ирина взяла её за жесткую, шершавую руку. — Пожалуйста. Мне это очень нужно. И ей нужно. Хватит жить в иллюзиях. Вы когда последний раз просто сидели в гостях, а не мыли там полы?
Воскресенье наступило неотвратимо. Галина Сергеевна пришла пораньше, в праздничной блузке, возбужденная, как ребенок.
— Ирочка, ты точно всё подготовила? Леночка привыкла к изыскам. Полковничьи жены, у них вкус тонкий.
Звонок в дверь заставил свекровь встрепенуться:
— Я открою! Сама открою!
Галина Сергеевна распахнула дверь. На пороге стояла Елена. Она постаралась принарядиться, но спрятать усталость, въевшуюся в каждую морщинку, и сутулые плечи работяги было невозможно.
Свекровь застыла. Улыбка медленно сползала с её лица.
— Леночка? — голос Галины Сергеевны дрогнул. — Ты? А... а где же...
Взгляд свекрови красноречиво пробежался по дешевой сумке из кожзама и стоптанным туфлям гостьи.
Обед начался в тягостном молчании. Галина Сергеевна механически жевала салат, не в силах сопоставить образ из писем с реальностью.
— А как же... супруг? — наконец выдавила она. — Он не смог приехать? Служба?
Елена отложила вилку и посмотрела на Ирину. Та ободряюще кивнула.
— Тетя Галя, — сказала Елена твердо. — Нет никакой службы. И мундира нет. Мой муж, «полковник», сидит. Уже третий год. В колонии. За мошенничество.
Звон упавшей вилки прозвучал как выстрел.
— Сидит? — прошептала свекровь. — А как же... детки? Скрипка?
— Трое, тетя Галя. Старший в ПТУ, чтобы стипендию получать. Младший в садике. Никакой скрипки, у нас на музыку денег нет. Я на трех работах пашу, чтобы их прокормить. Уборщицей, посудомойкой. Вот, к Ирине вашей устроилась офисы мыть.
— Но зачем? — в голосе Галины Сергеевны звучала детская обида. — Зачем Зина мне врала? Я же... я же всем рассказывала!
— Мама вас берегла, — мягко сказала Елена. — Она придумала сказку и подарила её вам. Вы простите её. И меня простите, что я не соответствую. Я вот смотрю на вас, на вашу семью... И завидую белой завистью.
— Чему тут завидовать? — буркнула свекровь, все еще в шоке.
— Как чему? — удивилась Елена. — У вас невестка — золото. Я видела, как её на работе уважают. И дома у вас тепло, уютно. Утка — шедевр. А главное — она вас терпит.
— Что значит «терпит»? — насупилась Галина Сергеевна.
— То и значит. Вы же и маму мою поучали всегда. А Ирина... Она спокойная, выдержанная. Другая бы давно скандал закатила, узнав, как вы её с выдуманным персонажем сравниваете. А она меня нашла, пригласила, стол накрыла. Чтобы вы правду узнали. Это поступок сильного человека.
В комнате повисла тишина. Идол Галины Сергеевны, её козырной туз в борьбе с невесткой оказался битым. Она медленно подняла глаза на Ирину. Впервые за много лет в её взгляде не было оценки. Была растерянность и... стыд.
— Значит, и моя Леночка... — пробормотала она, — была не идеальная? И пироги у неё не воздушные?
Елена грустно улыбнулась:
— Пироги я вообще печь не умею, тетя Галя. Времени нет, да и мука нынче дорогая. Мы макароны едим.
Галина Сергеевна судорожно вздохнула. Мир, в котором она жила последние годы, рухнул, но дышать стало легче. Не нужно больше соответствовать выдуманной планке.
— Ира, — голос свекрови дрогнул. — Утка... немного суховата. Но соус хороший.
Это было лучшее признание, на которое она была способна. Это была капитуляция.
Ирина почувствовала, как с плеч свалилась огромная гора. Легенда умерла. Да здравствует реальность.
— Давайте я вам чаю налью? Свежего, с чабрецом.
— Налей, — кивнула свекровь. — И Лене налей. И с собой ей... собери что-нибудь. Пирогов тех, что я вчера забраковала. Они... нормальные были. Съедобные. Детям гостинец будет.
Вечером, когда Елена ушла с полными сумками продуктов и деньгами, которые Галина Сергеевна тайком сунула ей в карман, в квартире воцарился мир.
Костя, вернувшийся с рыбалки, удивленно обнаружил маму и жену на кухне. Они не ругались. Они просто пили чай.
— Мам, ты чего такая тихая? — спросил он. — Про Леночку рассказывать не будешь? Как у неё дела?
Галина Сергеевна посмотрела на сына долгим взглядом.
— Нормально у неё дела, — отрезала она. — Как у всех. Трудно живет, но честно. А ты, Костя, ешь давай. И жене спасибо скажи. У неё работа тяжелая, а она еще и у плиты стояла.
Ирина спрятала улыбку в чашке. Дача раздора закончилась. Началась просто жизнь. Не идеальная, без полковников и воздушных пирогов, зато своя. Настоящая.
Юлия Вернер ©