За окном гуляла настоящая русская зима, заметая сугробами тротуары и рисуя морозные узоры на стеклах, которые, казалось, становились толще с каждым часом. На кухне в квартире Скворцовых было жарко и пахло вареными овощами, мандаринами и запекающимся гусем. Марина, вытирая руки о передник, бросила усталый взгляд на часы. До боя курантов оставалось всего шесть часов. Она чувствовала себя выжатым лимоном: годовой отчет на работе, детские утренники у племянников, генеральная уборка, и вот теперь эта бесконечная готовка.
Андрей сидел в гостиной, гипнотизируя взглядом экран телевизора, где в сотый раз показывали «Иронию судьбы». Он нервно теребил пульт, то прибавляя звук, то убавляя его до еле слышного шепота. В воздухе висело напряжение, тягучее, как смола. Разговор, начатый еще утром, не был закончен, он просто встал на паузу, затаившись в углах комнаты.
— Марин, ну сколько можно дуться? — наконец не выдержал Андрей, заходя на кухню. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Мать одна там сидит. В четырех стенах. Это же Новый год, семейный праздник.
Марина резко опустила нож, которым нарезала докторскую колбасу для оливье. Звук удара лезвия о разделочную доску прозвучал как выстрел.
— Андрей, мы это обсуждали еще в ноябре, — тихо, но твердо сказала она, не оборачиваясь. — Мы договорились. Только ты и я. Я устала. Я просто хочу посидеть в пижаме, поесть салат и лечь спать. Я не хочу надевать парадное платье, не хочу выслушивать критику по поводу того, что гусь суховат, а шторы у нас висят не по фэншую, и не хочу улыбаться через силу.
— Она не будет критиковать, она обещала, — голос мужа стал выше. — Ей просто одиноко. Отцу уже пять лет как нет, она каждый год в этот день плачет. Неужели у тебя сердца нет?
— Сердце у меня есть, — Марина повернулась, и в ее глазах блеснули слезы обиды. — А у тебя? Ты спросил, чего хочу я? Я весь год пахала как лошадь. Твоя мама была у нас на Восьмое марта, на моем дне рождения — помнишь, как она при всех гостях сказала, что я неправильно подала салат? На майских праздниках тоже. Она прекрасная женщина, Андрей, правда. Но ее слишком много. Мне нужен воздух. Просто один вечер тишины. Почему ты не можешь поехать к ней завтра? Первого числа, с утра, как мы и планировали?
— Потому что Новый год встречают в двенадцать! — рявкнул Андрей, отталкиваясь от косяка. — А не первого числа с похмелья! Ты эгоистка, Марин. Ты думаешь только о своем комфорте.
— Я думаю о нашей семье! О нас с тобой!
— О какой семье? — Андрей подошел к столу, его лицо покраснело. — Семья — это когда люди поддерживают друг друга, когда уважают родителей. А ты ведешь себя как капризная принцесса. «Я устала», «я не хочу»... А мать там одна с телевизором чокаться будет?
— Она могла бы пойти к своей сестре, тетя Валя ее звала, — парировала Марина, чувствуя, как внутри закипает злость. — Но нет, ей принципиально нужно быть здесь, чтобы контролировать каждый наш шаг.
Андрей ударил ладонью по столу. Салатница с нарезанными огурцами подпрыгнула.
— Не смей так говорить про нее! Она жизнь положила, чтобы меня вырастить! А ты... Ты просто неблагодарная.
— Я неблагодарная? — Марина сняла передник и швырнула его на стул. — Я, которая каждые выходные возит ей продукты? Я, которая записывает ее к врачам? Андрей, очнись! Я просто попросила один вечер для нас двоих!
— Знаешь что? — Андрей сузил глаза. В его взгляде читалось что-то холодное и чужое, чего Марина раньше не замечала. — Я не собираюсь встречать праздник с человеком, который ненавидит мою мать.
— Я ее не ненавижу!
— Ты ее не принимаешь! А значит, не принимаешь и меня.
Он развернулся и быстрым шагом направился в прихожую. Марина слышала, как он гремит ключами, как срывает с вешалки куртку. Она стояла посреди кухни, обхватив себя руками, и дрожала, хотя духовка работала на полную мощность. Ей хотелось побежать за ним, остановить, сказать, что ладно, пусть приезжает, пусть все будет как он хочет, лишь бы не было этого скандала. Но ноги не слушались. Гордость, смешанная с обидой, держала крепче любых цепей.
Андрей уже обулся, когда Марина вышла в коридор. Он застегивал молнию резкими, дергаными движениями.
— Куда ты на ночь глядя? Метель на улице, МЧС предупреждало... — голос ее дрогнул.
Андрей посмотрел на нее, и этот взгляд был полон ледяной решимости.
— Я еду к матери. Раз ты не хочешь ее видеть здесь, я буду там, где меня ждут. И где ценят семью.
Он взялся за ручку двери, на секунду замер, словно ожидая, что она бросится ему на шею, но Марина молчала.
— Такая семья мне не нужна, — бросил он напоследок, открыл дверь и вышел на лестничную клетку.
Дверь захлопнулась, отрезав звуки внешнего мира. Марина осталась в тишине, которую нарушало лишь шкворчание гуся в духовке. Она медленно опустилась на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к стене, закрыла лицо руками и заплакала.
На улице творилось настоящее светопреставление. Ветер завывал, швыряя в лобовое стекло горсти колючего снега. Дворники работали на максимальной скорости, но едва справлялись с налипающей белой кашей. Андрей сжимал руль так сильно, что пальцы начали неметь. В салоне играла какая-то бодрая поп-музыка, абсолютно не вязавшаяся с тем ураганом, что бушевал у него в душе.
«Не нужна такая семья», — эхом отдавались в голове его собственные слова. Теперь, когда он остался один на один с дорогой, гнев начал медленно уступать место липкому, холодному страху и сожалению. Зачем он это сказал? Это было слишком жестоко. Марина права, она действительно много делает для мамы. И она действительно устала. Но гордыня, проклятая мужская гордыня, не позволяла развернуться. «Приеду к матери, успокоюсь, позвоню ей после полуночи», — уговаривал он сам себя, вглядываясь в снежную пелену.
До поселка, где жила мать, ехать было около сорока минут по старой трассе, идущей вдоль реки. Дорога была пустой. В такой буран нормальные люди сидят дома, нарезают салаты и смотрят «Голубой огонек». Только он, дурак, несется сквозь ночь, доказывая свою правоту.
Машину слегка повело. Андрей сбросил скорость. Асфальт под колесами превратился в коварный каток, припорошенный свежим снегом. Видимость была почти нулевой. В какой-то момент фары выхватили из темноты резкий поворот, который он знал как свои пять пальцев, но из-за метели заметил слишком поздно.
Он нажал на тормоз — самая глупая ошибка на льду. Машину дернуло, словно ее пнул невидимый великан. Заднюю ось занесло вправо. Андрей попытался вывернуть руль в сторону заноса, как учили в автошколе сто лет назад, но инерция была неумолима. Мир закружился в безумном калейдоскопе: снег, темнота, свет фар, снова снег.
Удар о леерное ограждение был скользящим, скрежет металла по металлу резанул по ушам. Ограждение, старое и ржавое, не выдержало. Машина пробила его и, кувыркаясь, полетела вниз с насыпи, прямиком к замерзшей реке.
Андрей даже не успел испугаться, все происходило как в замедленной съемке. Удар о лед был глухим и тяжелым. На секунду повисла звенящая тишина, а потом раздался звук, от которого кровь застыла в жилах — треск. Зловещий, громкий треск ломающегося льда.
Передняя часть автомобиля клюнула носом. Черная ледяная вода мгновенно хлынула на капот, подбираясь к лобовому стеклу. Андрей дернул ручку двери — заклинило. Он ударил плечом — бесполезно. Вода прибывала с ужасающей скоростью, она уже просачивалась в салон, ледяная, обжигающая холодом ноги.
— Господи, нет... Только не так... — прошептал он. Паника накрыла его с головой. Он начал лихорадочно искать что-то тяжелое, чтобы разбить стекло, но телефон улетел куда-то под сиденье, а руки дрожали так, что не слушались.
Вода дошла до пояса. Свет в салоне мигнул и погас. Темнота стала абсолютной, лишь где-то наверху, сквозь разбитое ограждение, слабо мерцал далекий свет фонаря.
«Марина...» — пронеслось в голове. Он вспомнил, как она смеялась на их первом свидании, как поправляла выбившуюся прядь волос. Как впервые назвала его «любимым». Как они стояли в загсе, и он не мог оторвать от нее взгляд.
«Мама...» — он вспомнил ее молодой, когда она учила его кататься на велосипеде. Как плакала на его выпускном. Как гладила по голове, когда ему было плохо, в любом возрасте.
«Простите...»
Холод сковывал движения, мысли становились вязкими. Машина медленно, но верно погружалась в черную бездну. Воды было уже по грудь.
Вдруг сверху, сквозь вой ветра, донеслись голоса.
— Эй! Есть кто живой?!
— Пап, свети сюда, тут полынья!
Андрей из последних сил закричал, но вместо крика из горла вырвался хрип. Он заколотил кулаками по стеклу.
Кто-то был там, на льду. Андрей увидел размытый луч мощного фонаря, пробивающийся сквозь воду и стекло.
— Вижу его! Он там! Веревку давай, живо!
Лица людей снаружи были не разглядеть. Глухой удар чем-то тяжелым — раз, другой. Боковое стекло покрылось паутиной трещин и осыпалось внутрь сверкающими крошками. Вместе со стеклом в салон ворвался поток ледяной воды, окончательно накрывая Андрея с головой, но в ту же секунду сильные руки схватили его за куртку.
— Тяни! Лешка, тяни!!!
Андрея тащили рывками. Его одежда намокла и стала тяжелой, как свинец. Он наглотался воды, кашлял, задыхался, но чувствовал, как его выволакивают из ледяной ловушки на твердую, хоть и скользкую поверхность льда.
— Живой? Слышишь меня, мужик? — над ним склонилось бородатое лицо в шапке-ушанке.
— Ж-живой... — простучал зубами Андрей.
— Давай, Лешка, под руки его и наверх, в "Ниву". Быстро, а то околеет!
Спасителей было двое — коренастый мужчина лет пятидесяти и молодой парень, худощавый, с испуганными глазами. Они буквально на себе потащили Андрея вверх по крутому склону насыпи. Каждое движение давалось с трудом, ноги скользили, снег забивался в лицо, но они не останавливались.
В машине спасителей пахло бензином и дешевым табаком, но для Андрея это был лучший запах в мире. Печка ревела как зверь. С него стянули мокрую куртку, набросили какой-то тулуп.
— Сейчас, брат, сейчас в больницу домчим. Тут недалеко, — говорил старший, разворачивая свой старенький внедорожник.
— М-мы... рыбачить... — выдавил парень, Лешка. — Проезжали мимо... увидели фары под водой...
Андрей пытался что-то сказать, поблагодарить, но сознание начало ускользать. Последнее, что он помнил — это огни встречных машин и тепло тулупа, пахнущего жизнью.
В приемном покое городской больницы было тихо и безлюдно — все нормальные люди готовились к празднику. Дежурная медсестра клевала носом над кроссвордом, когда двери распахнулись и двое мужчин, поддерживая бледного, трясущегося Андрея, ввалились внутрь.
Суета началась мгновенно. Каталка, врачи, команды, запах спирта и лекарств. Андрея увезли в смотровую, а его спасители остались в коридоре заполнять бумаги.
Марине позвонили через двадцать минут. Она сидела на кухне, уставившись в одну точку. Гусь в духовке давно был готов, но она забыла его выключить. Услышав незнакомый голос, сообщающий, что ее муж в больнице после аварии, она вскочила так резко, что опрокинула стул.
— Он жив? — только и смогла спросить она.
— Жив. Сильное переохлаждение, ушибы, шок. Приезжайте.
Как она вызывала такси, как ехала через весь город, умоляя водителя гнать быстрее, Марина не помнила. В голове крутилась только одна фраза: «Такая семья мне не нужна». Это были последние слова, которые он ей сказал. Неужели это могло стать концом? От ужаса перехватывало дыхание. Она готова была отдать все на свете, лишь бы забрать эти слова назад, лишь бы снова увидеть его ворчащим, недовольным, любым — но живым.
Вбежав в коридор больницы, она замерла. На пластиковом стуле, ссутулившись и прижимая к груди старенькую сумку, сидела Анна Петровна, мать Андрея. Видимо, ей позвонили из телефона Андрея — спасители нашли его в кармане куртки.
Анна Петровна выглядела постаревшей лет на десять. Ее всегда безупречная прическа была растрепана, пальто застегнуто не на те пуговицы. Увидев невестку, она подняла заплаканные глаза. В них не было ни упрека, ни властности, ни той привычной строгости, которая так раздражала Марину. Только животный страх матери за своего ребенка.
— Марина... — выдохнула она.
Марина подошла и присела рядом на соседний стул. Они сидели молча несколько секунд. Потом Анна Петровна потянулась к ней, и Марина молча взяла ее за руку.
— Он жив, Анна Петровна. Врач сказал, он жив, — тихо проговорила она.
— Я чувствовала... — всхлипывала свекровь, вцепившись в руку Марины ледяными пальцами. — Сердце прямо кололо весь вечер. Думала, давление. А это он... Машину занесло, говорят. В реку. Господи, если бы не люди добрые...
— Все будет хорошо, — Марина сама плакала, размазывая тушь по щекам. — Он сильный. Он очень сильный.
Они сидели так несколько минут, держась за руки, две женщины, любящие одного мужчину. В этот момент исчезли все разногласия, все глупые обиды из-за салатов, штор и непрошеных советов. Смерть, прошедшая так близко, своим ледяным дыханием сдула всю шелуху, оставив только то, что действительно имело значение — жизнь и любовь.
Время тянулось мучительно медленно. Было уже далеко за полночь, когда из палаты вышел врач — усатый, усталый мужчина в очках.
— Родственники Скворцова?
— Да! — они вскочили одновременно.
— Жить будет. Родился в рубашке ваш парень. Переохлаждение сильное, но справляемся. Ушибы, пару царапин. Оставим до утра на наблюдение, но опасности для жизни нет.
Анна Петровна перекрестилась. Марина выдохнула, чувствуя, как уходит чудовищное напряжение, державшее ее в тисках последние часы.
— Можно к нему?
— Спит сейчас. Часов через пять-шесть проснется. Приходите утром.
— А кто его привез? — спросила Марина. — Где эти люди?
— Да вон они, в конце коридора, у окна. Ждали, пока я выйду, переживали.
Марина обернулась. У окна стояли двое. Тот самый бородатый мужчина и молодой парень. Они пили кофе из пластиковых стаканчиков и тихо переговаривались.
Марина потянула свекровь за руку.
— Пойдемте.
Они подошли к спасителям. Мужчины, увидев женщин, смущенно замолчали.
— Здравствуйте, — голос Марины дрожал. — Я жена Андрея. А это его мама.
Бородач скомкал пустой стаканчик.
— Да мы поняли уже. Павел меня зовут. А это сын мой, Лешка. Мы на рыбалку ехали, увидели фары в воде... Ну, главное, успели.
Анна Петровна вдруг шагнула вперед и, по-простому, по-матерински, обняла Павла, а потом и Лешку.
— Спасибо вам, родные. Век буду молиться за вас. Вы мне сына вернули.
Лешка покраснел до корней волос.
— Да ладно вам... Чего там... Любой бы так сделал.
— Не любой, — твердо сказала Марина. — Сейчас не любой.
Она посмотрела на часы. Было уже половина второго ночи.
— Павел, Алексей, — Марина посмотрела на них с надеждой. — А вас ждут дома? Поздравить нужно?
— Да нас особо не ждут, — усмехнулся Павел. — Жена моя с дочкой к теще уехали в другой город на праздники, а мы вот решили на ночную рыбалку. А тут вон какая рыбалка вышла.
— У меня дома... — Марина запнулась. — У меня дома готов ужин. Много еды. А мы с Анной Петровной... нам не хочется встречать этот праздник в одиночестве. Не могли бы вы... составить нам компанию? Хотя бы выпить чаю? Пожалуйста.
Павел переглянулся с сыном.
— Ну, если чай... — улыбнулся он в бороду. — От чая грех отказываться. Да, Лех?
— Ага, — кивнул парень.
Они втроем поймали такси и через полчаса уже входили в квартиру. Там все еще пахло праздником и слегка подгоревшим гусем — Марина забыла его выключить. Она быстро вытащила противень — птица была темновата, но съедобна.
— Сейчас я быстро... — засуетилась Марина, но Анна Петровна мягко взяла ее за плечо.
— Давай вместе, дочка.
Они работали молча, плечом к плечу. Анна Петровна резала гуся, Марина доделывала салат. Никаких замечаний, никаких советов — только слаженная работа двух женщин, делающих одно общее дело.
Павел с Лешкой сидели в гостиной, смущенно разглядывая семейные фотографии на полках.
Когда стол был накрыт, они сели все вчетвером. Марина разлила чай в большие кружки. Поставила на стол гуся, салаты, нарезку.
— С Новым годом, — тихо сказала она, поднимая кружку. — Хоть и с опозданием.
— С Новым годом, — отозвались остальные.
Они ели молча. Усталость навалилась на всех разом. Лешка зевал, Павел потирал глаза. Анна Петровна вдруг отложила вилку.
— Прости меня, Мариночка, — сказала она негромко. — Я старая дура. Лезла к вам, учила... Думала, так лучше. А вам жить надо самим. Я просто... просто боюсь быть лишней.
Марина подняла глаза.
— Вы не лишняя. Просто нам всем нужно научиться слышать друг друга.
Анна Петровна кивнула, утирая слезы. Марина потянулась через стол и накрыла ее руку своей.
Они досидели до четырех утра. Павел рассказывал байки про рыбалку, Лешка робко добавлял детали. Анна Петровна разливала чай, Марина резала пирог, который испекла еще вчера. Андрея не хватало остро, как отрезанной части самих себя, но было и что-то еще — понимание, что он жив, что утром они приедут, и он будет ворчать, что его рано разбудили.
Утром, когда Марину и Анну Петровну пустили в палату, Андрей уже не спал. Он сидел на кровати, бледный, с синяками под глазами, но живой.
Увидев их, он замолчал. Марина остановилась в дверях. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд.
— Я идиот, — наконец сказал он хрипло.
— Ты идиот, — согласилась Марина и шагнула к нему.
Анна Петровна тихо вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.
Марина села на край кровати. Андрей взял ее руку.
— Прости.
— И ты прости.
Они просто сидели, держась за руки. Говорить было не нужно. Все важное они и так поняли там, когда его вытаскивали со дна реки. Когда она металась по ночному городу в такси. Когда сидели с его матерью в больничном коридоре.
— Павел и Лешка... — начал он.
— Дома. Пили с нами чай всю ночь. Твоя мама их гусем закормила.
Андрей улыбнулся слабо.
— Как вы с ней?
— Нормально. Мы... поговорили. По-настоящему.
Он притянул ее ближе, уткнулся лбом ей в плечо.
— Я так испугался, Марин. Я думал, что не увижу тебя больше. И последнее, что я тебе сказал...
— Тише, — она гладила его по голове. — Все хорошо. Ты здесь. Мы здесь.
Через три дня Андрея выписали. Домой они возвращались втроем — Анна Петровна осталась с ними на эти дни, и никто не возражал. Она помогала Марине, они много говорили, осторожно, нащупывая новые границы, новый язык общения.
Второго января вечером они сидели на кухне втроем. Андрей заваривал чай, Марина резала оставшийся пирог. Анна Петровна листала какой-то журнал.
— Мам, — вдруг сказал Андрей. — А ты не хочешь записаться на те курсы? По живописи? Ты же всегда хотела.
Анна Петровна подняла глаза.
— Это же дорого...
— Мы поможем, — сказала Марина. — Правда же, Андрюш?
Он кивнул.
— Правда. И будешь приходить к нам. Но по приглашению. Мы позвоним, пригласим — ты придешь. Договорились?
Анна Петровна смотрела на них обоих, и в глазах блестели слезы.
— Договорились, — кивнула она.
Андрей разлил чай по кружкам. Они сидели в теплой кухне, где пахло пирогом и мандаринами. За окном все еще кружил снег, но буран закончился. Было тихо и спокойно.
Это был не идеальный Новый год. Это был не праздник из открыток. Но это была их жизнь, настоящая, с ошибками и прощением, с падениями и возвращениями. И, может быть, именно поэтому она была ценнее любой открытки.
Спасибо за прочтение👍