Сижу у адвоката. На столе — папка. В папке — смета на ремонт кухни, которую я делал три года назад. Фарфоровая плитка «под бетон», дорогая, мы её с Ленкой втроём выбирали, я, она и Стас. Он тогда сказал: «Норм выбор, братан, стильно». Адвокат тычет пальцем в графу «работа»: «Это нужно подтвердить актами. У вас они есть?»
У меня в голове не акты. У меня в голове — та самая плитка. Чёткий, холодный прямоугольник за его потной спиной, когда я открыл дверь в спальню. Она так контрастировала с общей картиной. Абсурд, да? Запоминаешь не тела, а отделку стен.
Адвокат смотрит вопросительно. Я говорю: «Да, где-то есть». Голос звучит чужим.
Ладно. Начну не с этого. Не с адвоката.
Начну с пирожных. Эклеры из той кондитерской на Ленина. Ленка их обожала. Я купил по дороге, думал, сюрприз. Командировка закончилась на три дня раньше. Вошел в квартиру, поставил сумку, эти чертовы эклеры в коробочке. Тишина. И… звук. Смех. Её смех, сдавленный, из спальни. И не только её.
Вот тут всё и началось. Нет, даже не так. Всё уже случилось. Я просто наконец-то это услышал.
Я не пошел как в кино — медленно, с содроганием сердца. Я просто бульдозером въехал в ту комнату. Дверь была не заперта. Они даже не заперли дверь, понимаете? Такая степень уверенности, что ты — уже не хозяин, а тихий призрак в собственной жизни.
Он первым меня увидел. Стас. Мы с ним в армии вместе кочегарили. Его лицо, ну, я не знаю… оно не стало испуганным. Оно стало огорченным. Как будто я испортил ему важный эксперимент. Он ахнул: «Опа…»
Лена обернулась. Не сразу. Сначала закончила смеяться. Потом подняла на меня взгляд. И я увидел в нём не ужас, не стыд. А чистейшее, концентрированное раздражение. Как когда застаёшь подростка за курением в туалете.
«Артем? Ты чего здесь?» — говорит она. Не «ты как здесь оказался», а «ты чего здесь». Я, видите ли, был лишним в кадре.
Я что-то мычал. Вроде «Я… я домой». Гениально.
«Ну я вижу, что домой, — она потянула на себя одеяло, но без особой поспешности. — Ты же должен быть в четверг. Сегодня понедельник.»
«Контракт… подписали раньше», — выдавил я. И тут же ненавидел себя за то, что оправдываюсь.
«Позвонить сложно было?» — спросила она, и в голосе зазвенела та самая сталь, которую я раньше слышал только когда она ругалась с продавцом в сервисе. — «У людей планы! Я могла быть не одна!»
Я перевел взгляд на Стаса. Он уже сидел на краю кровати, спиной ко мне, натягивал носки. Аккуратно, чтобы не порвать.
«Стас?» — позвал я. Звук был хриплый, как будто я не его зову, а спрашиваю дорогу у незнакомца.
Он мотнул головой, не оборачиваясь. «… это неловко вышло».
«Что “вышло”?» — уже громче.
«Ну вот… это, — он махнул рукой, наконец посмотрев на меня. В его глазах была вина. Но какая-то усталая, бытовая. Как у человека, который разбил чужую чашку. — Ты же сам всё знаешь. Ты вечно в отъездах. Она тут одна… скучает.»
Я рассмеялся. Это был короткий, лающий, неконтролируемый звук. «Так вы… что, от скуки? Это новый вид развлечения? Мой друг и моя жена… от скуки?»
«Не извращай! — Лена резко встала, накинула халат. — Не делай из этого трагедию! Ты думаешь, мне легко? Жить с тобой — это как с роботом! Приехал, уехал, перевел деньги, спросил «как дела». Ты меня хоть раз в последний год видел?»
Я смотрел на неё и не узнавал. Рот двигался, слова вылетали, но это была не та женщина, на которой я женился. Это была её злая, точная копия, вылезшая наружу.
«Так иди к юристу! Кричи “развод”! — орал я, уже не сдерживаясь. — А не… это!»
«А что “это”? — парировала она. — “Это” — хотя бы живое! Он меня видит, Артем! Он замечает, какая у меня новая кофта! Он может поговорить не только о тарифах на фуры!»
Стас встал между нами, уже одетый. Руки развел, как рефери. «Ребят, ребят, остыньте. Артем, братан, давай по-мужски. Ну случилось. Ну горим все. Ты думаешь, мне легко? Я же тебя как брата.»
«Как брата? — я снова засмеялся. — Это у вас такой новый семейный проект? Братская жена?»
«Вот видишь, — вздохнул он с обидой. — Ты всегда доходишь до хамства. Не можешь на взрослом уровне.»
Меня перекосило. Я, хам. Я, оказывается, не могу на взрослом уровне принять факт, что мой брат трахает мою жену в моей постели. Логика железная.
Я больше ничего не сказал. Прошел мимо них в прихожую. Взял коробку с эклерами. Постоял с ней в руках. Потом просто положил её на тумбу и вышел из квартиры. Не хлопнул. Закрыл нормально. Как будто вышел за хлебом.
Первая ночь была у Антона. Он молча налил виски, поставил передо мной стакан.
«И?» — спросил он.
«И всё, — сказал я. — Она сказала, что я робот. А Стас сказал, что я хам.»
«А они что?» — уточнил Антон.
«Они… “горели”. И она скучала. А он её видел. В новой кофте.»
Антон долго смотрел на свой стакан. Потом сказал: «Знаешь, что самое страшное? Ты сейчас будешь копаться в себе. Искать, где недодал, где недоглядел. Не надо. Тут не про кофты. Тут про то, что они оба — говно. И нашли друг друга. Поздравляю, ты избавлен.»
Я хотел с ним поспорить, но не смог. Потому что он был прав не полностью. Я уже копался. Я вспоминал: а когда я в последний раз говорил ей комплимент? А помнил ли я про её кофты?
Через день я позвонил её матери. Надеялся, может, хоть там остались остатки рассудка. Я начал: «Марья Петровна, у нас произошла очень неприятная ситуация…»
Она меня перебила. Голос спокойный, педагогический: «Артём, я знаю. Леночка всё рассказала. Ты знаешь, мне её жаль. Она же девочка эмоциональная. А ты… ты человек жёсткий. Словно гайки закручиваешь. Она задыхалась.»
«Она… задыхалась? — я не понял. — В постели с моим другом? Это новый способ вдохнуть полной грудью?»
«Вот видишь, опять сарказм, — вздохнула она. — Никакого сочувствия. Ты же сам её к этому подтолкнул. Постоянными отъездами. Она же живой человек! Ей внимание нужно!»
Я положил трубку. Просто положил. Диалог был закончен. Мир окончательно перевернулся: вор — кричит «держи вора», а тебе ещё и объясняют, почему ты сам виноват, что у тебя украли кошелёк.
Потом пришло сообщение от Стаса. Сухое: «Встретимся. Обсудим твои вещи в гараже и ситуацию.» «Ситуацию». Как будто мы пролили кофе на важный документ, а не уничтожили двадцать лет дружбы.
Мы встретились в том же гаражном кооперативе, где хранили лодку. Он пришел раньше, курил у ворот.
«Ну что, — сказал он, не глядя на меня. — Как настроение?»
«Бодрящее, — ответил я. — Как после контрастного душа из говна и ледяной воды.»
«Не кипятись, — он швырнул окурок. — Дело житейское. Все через это проходят.»
«Через что именно? Через друга в постели жены? Это теперь такая инициация?»
Он нахмурился. «Ты не понимаешь. Мы с Ленкой… это не так. Там чувства.»
«Ага. А у меня в командировках что, не чувства? Я что, по борделям катался? Я работал! На нас! На этот ваш ремонт, на её дурацкие кофты!»
«Вот видишь! — он ткнул в меня пальцем. — “Дурацкие”. Ты всегда всё обесцениваешь. Она тебе говорила. А мне… мне её жалко было.»
Тут во мне что-то щёлкнуло. Не ярость. Холод.
«Слушай, Стас. Давай начистоту. Ты просто хотел её? Или хотел ещё и квартиру, раз она от родителей? Или просто хотел доказать, что можешь?»
Он покраснел. Не от стыда. От злости. «Да пошёл ты! Я тебе не какой-то алкаш с района! Я тебе друг был!»
«Был. Ключевое слово, — сказал я тихо. — Теперь ты — просто человек, который должен мне тридцать тысяч за запчасти к лодке. И забрать свой хлам из гаража к пятнице. Иначе выкину. Остальное — через юристов. Никаких “ситуаций”.»
Я развернулся и пошёл. Он что-то крикнул мне вслед. Какое-то слово. Я не расслышал и не обернулся. Мне было всё равно.
Через неделю я заехал в квартиру за своими вещами. Она специально ушла. Оставила список: «Что можно забрать». Рядом с «документы» и «ноутбук» стояла галочка. Как будто мы не супруги, а соседи по общежитию, которые разъезжаются.
Я собрал всё быстро. На выходе, в прихожей, увидел ту самую коробку с эклерами. Она стояла нетронутой. Я открыл её. Внутри — три сморщенных, заветренных пирожных. Она их даже не выбросила. Просто оставила гнить тут же, на виду. Как метафору. Очень тонко, Лен. Очень по-взрослому.
Я захлопнул коробку и унёс с собой. Выкинул в первый же мусорный бак на улице. Но чувство, будто я выкинул что-то важное, не прошло.
Сейчас я всё ещё у адвоката. Он говорит: «Есть шанс взыскать часть вложений в ремонт, но нужны акты. Без них — только чеки на материалы.»
Я киваю. Смотрю на смету. На ту самую плитку «под бетон». Стильно. Дорого. Прочно.
Она переживёт и наш брак, и нашу дружбу, и всю эту грязную историю. Наверное, это и есть единственная настоящая вещь в этой квартире.
Вот и вся история. Без выводов, без морали. Просто факты, диалоги и коробка с засохшими эклерами.
А у вас в жизни было что-то, что казалось прочным как бетон, а рассыпалось в пыль от одного неловкого вопроса?