Есть в русских деревнях, да и в городах тоже, такая порода баб, не злых по натуре своей, а будто бы обиженных на весь белый свет с самого рождения. Живут они, как репей придорожный. Вроде и не мешает никому, стоит себе, а пройдешь мимо - и колючки в подоле. Не отдерешь потом, хоть плачь.
Такой была Зинаида Павловна, свекровь моя.
Я ведь не сразу поняла, в какой дом вошла. Когда с Сережей познакомилась, когда ходили по набережной, когда целовались у реки, она казалась мне обыкновенной матерью. Ну, строгая, ну, с характером. У кого мать без характера?
Моя вон тоже иногда так глянет - и сразу понятно, что лучше посуду помыть, пока не попросили. Но то другое, то любовь материнская, а здесь... Здесь было что-то иное, тяжелое, как камень на груди.
Первый раз она показала себя, когда мы объявили о свадьбе. Сережа сиял, отец его, Николай Петрович, крякнул довольно, полез обниматься. А Зинаида Павловна сидела как истукан и смотрела на меня так, будто я не невеста сына, а воровка, которая залезла в дом через окно.
- Ну что ж, - сказала она тогда, и голос ее был как первый лед на реке, вроде и тонкий, а наступишь, провалишься. - Раз уж так вышло, будем жить. Только запомни, девка, теперь ты в нашей семье. Про свою забудь.
Я не поняла тогда. Думала - присказка. Мало ли что свекрови говорят? Потом поймешь, привыкнешь, притретесь друг к другу. Так бабушка моя говорила:
- Семья - это жернова, все углы стешутся.
Только не учла бабушка, что бывают камни, которые не стачиваются, а только других в труху перемалывают.
Месяц прошел, другой. Зинаида Павловна ходила за мной по пятам, высматривала, вынюхивала. Не так посуду помыла - выговор. Не так постирала - позор на весь дом. А главное, мамой ее называть надо. Мамой!
- Ты теперь моя дочь, - говорила она, а глаза при этом были как у совы, круглые, неподвижные, холодные. - У тебя теперь только я. Та тебя отдала, а я приняла. Вот и цени.
Как это - отдала? Разве детей отдают, как вещи ненужные? Разве любовь родительская кончается в тот миг, когда дочь переступает порог чужого дома?
Я спорить не стала, не та я, чтоб в скандал лезть, но и соглашаться не собиралась. Мама у меня одна, та, что носила девять месяцев, что плакала на моей свадьбе не от горя, а от счастья. И никакая Зинаида Павловна ее не заменит.
К зиме дело дошло до открытой во . йны. Я позвонила маме и сказала:
- Приезжайте на день рождения. Тридцать лет все-таки.
А свекровь, видать, подслушала. Выскочила из своей комнаты как черт из табакерки и давай кричать:
- В мой дом этих людей не пущу! Им здесь не место! Понаедут, будут нос воротить, меня, бедную, унижать!
Я опешила, откуда в человеке столько злобы берется? Ведь не сделали ей ничего мои родители. Ни словом не обидели, ни взглядом. На свадьбе тосты говорили, подарки дарили, улыбались искренне. А она - не пущу, и все тут.
Сережа стоял между нами, как теленок между двух стогов, и туда хочется, и сюда надо. Любит он меня, я знаю. Но и мать есть мать все-таки. Как тут выбирать?
- Мам, ну хватит, - сказал он тихо. - Люди приедут, посидим нормально...
- Нормально?! - Зинаида Павловна аж задохнулась от возмущения. - Они мне в лицо будут тыкать своим достатком! Ресторанами своими! Машинами! А я, значит, терпи?
Ресторан мои и вправду предложили оплатить. Не от хвастовства, а от доброты. Знали, что у нас с деньгами туго, вот и решили помочь. Но разве Зинаиде Павловне объяснишь? Для нее чужая доброта - что нож в спину.
День рождения наступил. С утра я достала платье, легкое, красивое, ладное, как раз по фигуре. Повесила на дверь, пошла волосы укладывать.
Вернулась, а на платье пятно. Откуда взялось - бог весть. И Зинаида Павловна тут как тут, с тряпкой в руках:
- Ой, Алиночка, гляжу - грязь какая-то! Дай-ка, я оботру...
И трет, и трет, а пятно только больше становится. Да какое там пятно, дыра уже! Ткань тонкая, не выдержала.
И такая меня злость взяла, аж в глазах потемнело. Но сдержалась. Не буду я ей радость доставлять, не увидит она моих слез.
- Спасибо, Зинаида Павловна, - сказала я ровным голосом. - Очень помогли.
И пошла в шкаф другой наряд искать. Нашла юбку с блузкой, не то, конечно, но сойдет. Не в платье счастье.
А она не уймется, ходит по дому, охает, причитает:
- Ой, голова болит! Ой, сердце колет! Сереженька, сыночек, останься со мной! Куда ты поедешь, мать бросишь?
Сережа молчит, губы сжал. Я вижу - разрывается он, но тут уж я не выдержала.
- Поехали, - говорю. - Гости ждут.
И за руку его, тащу к двери. Он пошел, а Зинаида Павловна вслед кричит:
- Предатель! Променял мать на эту!
На «эту», значит. Даже по имени назвать не хочет.
В ресторане все было хорошо первый час. Мама с папой приехали, цветы привезли, обнимали меня, поздравляли. Я сидела между ними и чувствовала себя как в детстве, когда ничего не страшно, потому что родители рядом.
А потом явилась она.
Зинаида Павловна вошла в зал как королева, нет, как царица, которую незаслуженно обидели. В черном платье, с поджатыми губами, с глазами, полными праведного гнева. Села с краю стола и начала свой спектакль.
То вздохнет громко на весь ресторан. То посмотрит на маму мою с таким презрением, будто та ей лично навредила. То начнет шептать Сереже что-то на ухо, и он бледнеет, сжимается весь.
- А скатерти-то у них какие, - говорит она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. - Видать, денег куры не клюют. Не то что у нас, у простых людей.
Мама моя - женщина терпеливая, но и у нее щеки заалели. Папа крякнул, отвернулся.
А Зинаида Павловна не унимается:
- И официанты тут важные какие! Подумаешь, ресторан! Мы и дома могли посидеть, по-простому, по-людски. Так нет, надо перед всеми покрасоваться!
Тут я и поняла: не будет мне праздника. Никогда не будет, пока она рядом, не даст она мне радоваться, не позволит. Потому что для нее моя радость - как соль на рану. Не может она видеть, как я счастлива, как родители меня любят, как Сережа на меня смотрит. Ей это поперек горла.
Я встала, тихо так, спокойно. Положила салфетку на стол.
- Сережа, - сказала я мужу, - я больше не могу. Не хочу и не буду.
Он поднял на меня глаза, растерянные, как у ребенка, которого мать бросает.
- Алин, ну подожди...
- Нет, - я покачала головой. - Хватит. Я тридцать лет прожила, чтобы понять: унижения терпеть не надо. Ни от кого. Даже от родной свекрови.
Зинаида Павловна аж подскочила.
- Это кто тут унижает?! Я унижаю?! Да я для вас! Я всю жизнь!
Но я уже не слушала, взяла сумку, подошла к родителям.
- Поехали домой. К вам.
Мама обняла меня, папа встал, и мы пошли к выходу втроем, как раньше, как всегда.
На пороге я обернулась. Сережа сидел за столом, белый как мел. А рядом - мать его, довольная, торжествующая. Победила, думает, отвоевала сына.
Только не знала она еще, что Сережа позвонит мне через час, что скажет:
- Прости. Я нашел квартиру. Приезжай.
Что мы уедем из этого дома навсегда.
А Зинаида Павловна потом жаловалась соседкам, мол, невестка попалась неблагодарная, сын - предатель, никто ее не уважает. И не понимала она и не поймет никогда, что уважение, как и любовь, насильно не возьмешь. Его заслужить надо. А она не заслужила.
Бабушка моя говорила:
- Семья - это река. Кто с течением плывет, тот доплывет. А кто против - утонет.
Зинаида Павловна всю жизнь против течения шла. Вот и осталась на берегу одна со своей обидой да злобой. А я поплыла дальше. Туда, где ждало меня счастье. Заслуженное, только мое. Подписывайтесь на канал, чтобы читать новые рассказы автора ❤️ ЧИТАТЬ ДОБРОЕ 👇