Медея пишет как умеет

- Арина, ты бы посмотрела, какие у Ларисы пирожки! - говорила Клара Михайловна за праздничным столом. - Воздушные, румяные, а начинка! Ты бы попробовала! Но тебе, конечно, некогда, ты же бизнес-леди у нас. Фразу «бизнес-леди» Клара Михайловна произнесла с особым пренебрежением. Так, будто это означало «гулящая женщина». Мне было неприятно это слышать. Я невольно вздрогнула и покосилась на мужа. - Мама, Арина тоже вкусно готовит, - вяло вступился за меня Леша. Но, кажется, за звоном бокалов его уже никто не слышал...

- Ксюха, ты куда в таком виде собралась?! - Денис уставился на меня. Он даже оторвался от телевизора и вышел в коридор, что случалось нечасто. - В клуб, Денис, в клуб, - улыбнулась я, любуясь на свое отражение. - С девочками. Я тебе говорила. Три раза, между прочим. А ты кивал. В перерывах между хоккеем и футболом. Помнишь? - Я кивал на пенальти, - сказал Денис. Но тут из телевизора донеслись радостные возгласы «Гол!», и Денис, кажется, забыл про мою юбку и вернулся к экрану. Вот никогда не понимала, что интересного в том, как двадцать два мужика в трусах гоняются за одним несчастным мячом...

Разве ж можно так жить? Когда каждое слово, каждый взгляд, каждый вздох на улице бьет тебя под дых, а ты стоишь, терпишь, молчишь. Молчание это копится в груди, как вода за плотиной, но ты знаешь, что однажды прорвет, снесет все! Меня зовут Нюра. Анна Васильевна Засыпкина, если по документам. Мне сорок семь лет, и вся моя жизнь уместилась между двумя войнами. Той, что отняла отца, и этой, что вернула мне мужа. Да только не всего вернула, а будто половину, будто осколок человека, обломок. Федя мой пришел с фронта в октябре сорок пятого...

Есть же люди такие...пока в чужое не залезут, не поворошат там, не переставят все по-своему, не успокоятся. Тетка моя Валентина Степановна из таких. Бог ей, видать, при рождении отсыпал советов на троих. Вот она их и раздает направо-налево, не жалея, будто сеятель по весне. Два года я у нее прожила, с шестнадцати до восемнадцати, после того как мамы не стало. Два года, а она их растянула на целую вечность, и все эти годы мне в нос тычет при каждом удобном случае. Будто не племянницу приютила, а подвиг совершила, крест на себя взяла...

Сорок лет - это ведь не шутка, это целая жизнь, отмеренная тебе кем-то свыше. Ты несешь ее, как несут тяжелую бадью с колодца, расплескивая по дороге и радость, и горе, и все то, что между ними помещается. Я смотрела, как февральская метель заметает наш двор, как снег ложится на крышу сарая, на поленницу, на собачью будку, где давно уже никто не живет. Полкан помер три года назад, а нового пса Николай заводить не захотел. - Для кого? - сказал тогда. - Дети разъехались, мы с тобой старые стали, кому...

Тетя Наталья, Мишина родня по отцовской линии, была из таких людей, которые очень любят лезть в чужие дела. Жила она одна в двухкомнатной квартире на окраине, где трамваи скрежещут по рельсам так. А во дворе вечно пахнет жженой резиной с шиномонтажки. Мужа похоронила она давно, детей бог не дал, вот и прикипела она к племяннику, как к родному сыну. Я с ней познакомилась в первый же год нашей с Мишкой совместной жизни. Помню, жарила котлеты у плиты, хотелось произвести впечатление хозяйки справной...

Жили мы с Петром ладно, как говорится, душа в душу. Дом справный, детишки здоровые, холодильник полный. А холодильник, он ведь что? Он душа семьи. По холодильнику сразу видать, как люди живут, чем дышат, к чему стремятся. У нас там все как у людей, колбаска докторская, сыр, холодец домашний. Я его по маминому рецепту варю, с чесночком, чтоб на срезе дрожал, как девка на первом свидании. Котлеты там лежали, сосиски для детворы, молоко настоящее. Не эта водичка подкрашенная, что в магазинах теперь продают, а от бабы Клавы из деревни, жирное, с пенкой...

Снег в ту зиму лег поздно, аж к Николе, и все лежал, лежал, точно живой, а под ним, под этой белой немотой, гнила невыплаканная земля. Я просыпалась затемно, когда еще петухи молчали, и лежала в темноте, слушая, как трещит в печи огонь, как скрипит под ветром ставень. Один, левый, который Петруша так и не успел починить, потому что уехал на войну. Петруша не вернулся. Похоронка пришла в сорок третьем, а я все не верила, все ждала, может, ошибка какая, может, в госпитале лежит где-нибудь, в памяти потерявшись...

Душа у меня в тот август горела, да так горела, что хоть водой из колодца заливай - не поможет. Стояла я у коровника, наблюдала, как солнце садится за березовую рощу, и думала, вот ведь как бывает в жизни. Работаешь, горбатишься, руки от ведер немеют, в четыре утра встаешь, а тебя же и виноватой выставят. И кто выставит-то? Тот, от кого меньше всего ждешь. Зовут меня Антонина Степановна, хотя в колхозе «Заря» все кличут просто Тоней. Тридцать два года, незамужняя, руки крепкие, натруженные, коса русая до пояса...

Есть в русских деревнях, да и в городах тоже, такая порода баб, не злых по натуре своей, а будто бы обиженных на весь белый свет с самого рождения. Живут они, как репей придорожный. Вроде и не мешает никому, стоит себе, а пройдешь мимо - и колючки в подоле. Не отдерешь потом, хоть плачь. Такой была Зинаида Павловна, свекровь моя. Я ведь не сразу поняла, в какой дом вошла. Когда с Сережей познакомилась, когда ходили по набережной, когда целовались у реки, она казалась мне обыкновенной матерью. Ну, строгая, ну, с характером...

Пианино мое стояло у стены сорок лет, ровно столько, сколько я прожила в этой квартире. Черное, тяжелое, с пожелтевшими клавишами и царапиной на крышке, оставленной еще Машенькой в детстве, когда она возила по нему игрушечным паровозиком. Я тогда не отругала ее, что толку ругать ребенка за то, что он познает мир? Только погладила по голове и сказала: - Ничего, доченька, это будет наша с тобой метка. И вот эта метка, эта царапинка в форме молнии прожила со мной все эти годы, пережила смерть мужа, Машенькино взросление, ее замужество, и я думала, что переживет и меня...

Телефон зазвонил, когда я дописывала последнюю формулу в курсовой. Мама в трубке говорила праздничным голосом: - Настенька, встречай! Еду к тебе на две недели, билет уже куплен! И повесила трубку, не дожидаясь ответа. Как всегда. Я глядела на испорченный лист и чувствовала, как что-то тяжелое, давнее, с детства знакомое наваливается на плечи. Господи, да за что же это? Сессия в разгаре, на работе аврал, мы сдаем проект через неделю, начальник смотрит волком. А тут мама. Мама, которая не спрашивает, а ставит перед фактом...