Знаете, как пахнет новая кожа в салоне машины? Сладковато, искусственно. Я сейчас вдыхал этот запах, хотя машине уже лет пять. Он выветрился на второй день после покупки. Это был запах памяти. Я сидел, смотрел на стеклянные двери офиса и думал о том, как мы её выбирали.
— Слушай, давай возьмём красную, — она ткнула пальцем в каталог.
— Катя, нам за сорок, а не за двадцать. Мы будем на красной выглядеть как… — я искал слово.
— Как счастливые люди? — она перебила, улыбаясь.
Мы взяли синюю. Консервативную. Надёжную.
Эти дурацкие мысли лезли в голову, пока я ждал. Ждал, когда она выйдет оттуда. И с кем.
Всё началось с таблеток. Вернее, с их отсутствия. У Кати с двадцати пяти лет мигрени. В её сумочке всегда был блистер «Амигренина». Я знал это, как знал цвет её глаз.
Однажды, месяца три назад, мне нужно было найти ключи. Покопался в её сумке. Ключей не нашёл. Зато не нашёл и таблеток.
— Кать, у тебя мигрень прошла что ли? — спросил я за ужином.
Она на секунду замерла с вилкой в воздухе.
— Что? А, таблетки. Да я… новое средство попробовала. Врач выписал. Оно в маленькой упаковке, в другом отделении.
Она не посмотрела на меня. Она очень внимательно разглядывала котлету.
Задержки на работе. Классика, да. Но у классики есть своя мелодия. Раньше её звонок звучал так:
— Всё, я умираю от этих идиотов! — в трубке слышался гул офиса и её искреннее, буйное раздражение. — Задержусь, они тут всё на меня свалили. Прости, любимый.
Я верил. Потому что слышал эту усталость.
Потом мелодия изменилась. Телефонный гул исчез. Голос стал ровным, спокойным, как у диктора.
— Привет. Тут дела. Задержусь. Не жди.
— Какие дела? — не выдержал я как-то.
Короткая пауза.
— Обычные. Рабочие. Не грузи меня, пожалуйста, я и так устала.
Это «не грузи» повисло в воздухе между нами, как пощёчина. Я впервые за семнадцать лет стал для неё «грузом».
Потом был Суздаль. Я уже всё забронировал.
— Слушай, — сказала она, не отрываясь от экрана телефона. — Мне в субботу надо быть на работе.
— В субботу? Срочная отчётность? — у меня похолодело внутри.
— Ну да. — Она наконец подняла на меня глаза. В них было не сожаление. Было раздражение. Мне мешали её планы. — Перенесём, ладно?
Ладно. Я отменил бронь. В субботу она ушла в девять утра. Ушла, не поцеловав меня на прощание. Раньше это было ритуалом. Даже если мы ругались. Она просто выскользнула за дверь. Я смотрел в окно, как она садится в такси. У неё была новая сумка. Маленькая, на длинном ремне. Не для документов. Для чего-то другого.
Вечером я не выдержал.
— Ну как, справились с апокалипсисом?
Она разувалась в прихожей, спиной ко мне.
— Справились. Всё нормально.
— А что случилось-то?
Она обернулась. Её лицо было гладким, невозмутимым. Таким я его не видел годами.
— Ты что, мне не веришь? — спросила она тихо. И в этой тишине был стальной лязг.
Я отступил. Поверил. Вернее, сделал вид.
Чек. Он был не в кармане. Он был на дне её новой сумочки. Я нащупал его, когда искал зарядку для своего телефона. Достал. «Кофейня «У Гвидо». Эспрессо — 2 шт. Тирамису — 1 шт. Сумма: 850 руб.». Время: 14:20. Дата: среда. Прошлая.
В среду она сказала, что обедает в столовой. Потому что «нет времени выйти».
Я стоял с этим чеком в руке. Он был жирноватым на ощупь, от тирамису, наверное. И я думал не об измене. Я думал: «Почему она заказала тирамису? Она же его не любит. Она говорит, там слишком много маскарпоне». И тут до меня дошло. Тирамису был не для неё.
Вот тогда мне и стало по-настоящему страшно. Не от факта, а от детали. От этой маленькой лжи о десерте. Лжи, в которой не было необходимости.
Потом была ночь с ноутбуком. Я не оправдываюсь. Я полез, потому что сходил с ума. Мне нужна была прививка от безумия. Одним махом. Или я параноик, или…
Он был спрятан не в Telegram. Всё проще. Обычная СМС. Я даже не знал, что ими ещё кто-то пользуется. Одно-единственное сообщение в спаме от незнакомого номера, полученное вчера:
«Забронировал столик на пятницу. В семь. Наше место. Не могу дождаться, когда снова увижу твою улыбку».
Ответа в истории не было. Она его удалила. Но она не удалила входящее. По рассеянности. Или потому что это «наше место» было для неё настолько важно, что даже намёк на него в телефоне грел.
Я закрыл ноутбук. Из спальни донёсся её ровный храп. Она спала. Крепко. А я сидел на кухне и смотрел, как свет фар от проезжающих машин ползёт по потолку. Мне было интересно: о чём она мечтает сейчас? О «нашем месте»? Или о нашей кухне?
И вот — пятница. Семь вечера. Я в машине с несуществующим запахом кожи. У меня сосёт под ложечкой. Я не герой детектива. Я просто уставший мужик, который хочет поставить точку. Любую. Лишь бы это кончилось.
Дверь открылась. Они вышли вместе. Он — в лёгкой куртке, без галстука, расслабленный. Она — в том самом платье, в котором мы ходили на юбилей к её родителям. Она смеялась. И я услышал этот смех. Он прошёл через закрытое стекло, через пространство, через годы. Это был не её домашний, тихий смех. Это был тот самый, старый, заразительный хохот, который, как мне казалось, умер лет пять назад вместе с нашими спонтанными поездками.
Они постояли. Он что-то сказал. Она кивнула. Потом он обнял её за плечи, легко, почти по-дружески, и поцеловал в висок. Не в губы. В висок. Это было в тысячу раз интимнее и страшнее. Это был поцелуй человека, который знает, где у неё болит голова. Которому она, выходит, жаловалась на мигрень.
Она не отстранилась. Она прижалась щекой к его плечу на секунду. Потом разъехались. Он — к чёрному внедорожнику. Она — к метро.
Я не поехал домой. Я завёл машину и поехал в тот самый «У Гвидо». Нашёл его по карте. Уютная дыра в центре, с маленькими столиками. Я зашёл, сел за стойку.
— Мне, пожалуйста, эспрессо. И… тирамису.
— Одну порцию? — уточнила бариста.
— Одну, — сказал я. — Я не люблю маскарпоне. Но хочу попробовать.
Я его съел. Приторно, прилипчиво сладкий. Совсем не наш вкус. Вернее, не наш. Её — с ним.
И вот теперь я дома. Она уже здесь. Сидит на диване, смотрит сериал. На её коленях — плед, который я подарил ей на десятую годовщину.
— О, ты где был? — спросила она, не отводя взгляда от экрана.
— Кафешку одну проверял, — сказал я, снимая куртку.
— Удачно? — в её голосе не дрогнуло ни единой нотки.
— Так себе. Кофе как кофе. А тирамису… — я сделал паузу, — …оказался слишком сладким. На любителя.
Она медленно повернула голову. Посмотрела на меня. Долго. В её глазах промелькнуло что-то быстрое, острое, как игла. Испуг? Нет. Скорее, расчёт. Оценка ущерба. И тут же погасло.
— Ну, не повезло с выбором, — равнодушно бросила она и вернулась к сериалу.
И я всё понял. Всё окончательно. Не в её измене — с этим было уже ясно. А в том, что происходит сейчас. Мы не на грани скандала. Мы на развалинах, где каждый строит свою крепость из молчания. Она строит свою — из новых платьев, смс и поцелуев в висок. Я начинаю строить свою — из горечи кофе и приторного вкуса чужого десерта.
Семнадцать лет. И финальный диалог о тирамису. Вот и вся любовь.
---
А у вас было такое? Не обязательно в измене. А когда какая-то мелкая, ничтожная деталь — вкус десерта, фраза, запах — вдруг обрубает всё окончательно? После чего уже не хочется ни кричать, ни выяснять. Хочется просто молча доесть эту гадость и понять, что ты теперь будешь делать с этим послевкусием.
Столкнулись с похожим выбором — молчать или взрываться? Как поступили? Напишите, а то мысли в этой тишине уже как чужие. И да, подписывайтесь, если интересно, выберется ли герой из-за этого кухонного стола когда-нибудь.