Забудьте про линейность. Жизнь — это не прямая, а комната, где кто-то постоянно переставляет мебель в темноте. Вы идёте на кухню за водой, а натыкаетесь на прошлое. Открываете шкаф — оттуда вываливается будущее.
Сейчас объясню на примере.
Меня зовут Дмитрий. Прямо сейчас я качаю на фитболе свою дочь Софию. Ей три месяца, у неё жуткие колики, и пахнет она молоком и той самой дорогой французской присыпкой, которую Катя, моя жена, выписала через знакомого. Мы с Катей не спали двое суток. У меня на шее засохшее пюре из брокколи, а в голове — абсолютное, первобытное счастье.
— Она опять срыгнула тебе на халат, — беззлобно констатирует Катя, проходя мимо. Она сама в старых моих спортивных штанах и с пучком на макушке.
— Пусть. Это теперь моя фирменная парфюмерия. Запах отцовства.
Я целую макушку дочери. И мой взгляд падает на коробку из-под памперсов в углу. На ней гребёнкой лежит отрывной календарь. Листок — ровно два года назад. День, когда всё началось. Вернее, когда одна жизнь треснула по швам, чтобы из неё вылезла вот эта.
Тогда не было коликов. Было тихо. Слишком тихо.
Я притащил с рынка утку. Записал какой-то сложный рецепт с апельсинами и бальзамическим уксусом. Хотел сделать сюрприз. Жена, Арина, должна была вернуться с «йоги». Я колдовал на кухне, резал цедру, и зазвенел телефон.
— Дима, — сказал её голос. Фоном был уличный гул, не йогическая тишина. — Я не приеду. Я… я заберу свои вещи завтра днём.
— Что? Почему? Утку испортишь. Где ты?
— Я в аэропорту.
Я выронил нож. Он воткнулся в разделочную доску рядом с пальцем.
— В каком аэропорту? Куда?
Пауза. Потом ровный, отрепетированный голос:
— Мы с Артёмом летим в Барселону. Надолго. У нас всё серьёзно. И… я беременна. Так что не пытайся меня найти. Всё решено.
Щелчок. Гудки. Я стоял, смотрел на эту глупую утку, на апельсиновую цедру, и первая мысль была идиотская: «Значит, не йога. Значит, курсы испанского, на которые я давал деньги, были для этого. Для „Артёма“».
Потом пришла вторая мысль, уже не идиотская, а каменная: «Десять лет. Десять лет попыток, врачей, диагноза „необъяснимое бесплодие“. И вот так. Просто. Беременна».
Вечером я вызвал Саню, моего старого друга. Он приехал, увидел нетронутую утку, меня и бутылку виски.
— Всё, — сказал я ему. — Я банкрот. Не финансовый. Жизненный. Всё, во что я верил, было бутафорией.
— Да ну, брось, — хмуро сказал Саня. — Просто твоя Арина — стерва. Всегда я это знал. Носился с ней, как с писаной торбой.
— Я не носился! Я строил! Дом, быт, общее будущее!
— Дом из картона, — отрезал Саня, наливая себе. — Строил для двоих, а жил в нём один. Она последние года три с тобой на автомате жила. Все видели, кроме тебя.
Он был прав. И это было хуже, чем её отъезд.
Дальше — провал. Недели автопилота. Работа, дом, пустота. Я ненавидел эту квартиру. Она была как идеально отреставрированный муляж нашего брака: дорогой паркет, дизайнерский свет, холодный камин. Склеп.
Очнулся я в своей машине посреди ночи где-то на третьем кольце. Дождь. Стеклоочистители монотонно шаркали туда-сюда. Я просто ехал, без цели. И увидел её.
Она шла по обочине, волоча за собой огромный, разваливающийся чемодан на колёсиках. Одно колесо оторвано, поэтому она тащила его, как сани. Под проливным дождём. В короткой куртке и кедах.
Я притормозил, опустил стекло.
— Эй! Вам в Серпухов? Или просто стихийное бедствие решили встретить в неудобной одежде?
Она остановилась, медленно повернула ко мне мокрое, усталое лицо.
— У вас очень плоские шутки, — хрипло сказала она. — И да, если вы маньяк, у меня в сумке нет ничего ценного. Только гипсовая голова Аполлона.
— Что?
— Гипсовая голова. Я скульптор. Была. Теперь безработная и мокрая. Удовлетворены?
Я рассмеялся. Впервые за месяц. Истинно, громко.
— Ладно. Садитесь. Маньяки так не шутят. Они шутят про верёвку и мешки для тел. У меня только бардачок и пустой кофе.
Она села. Запах мокрой собаки, гипса и отчаяния. Её звали Катя. История была банальной и поэтому особенно подлой. Любимый человек, общие планы, переезд в Москву, деньги, вложенные в его «стартап» (который оказался просто его игровыми долгами), быстрая развязка с другой. Квартира, которую снимали, освобождалась завтра.
— Куда едем? — спросила она, вытирая лицо рукавом.
— Я хз, — честно сказал я. — У меня дом, но он как музей пыток под названием «вот здесь могла бы быть твоя жизнь».
— Звучит многообещающе, — она хмыкнула. — У меня альтернатива — зал ожидания на Казанском вокзале. Там один мужик уже предлагал мне «тепло и еду». Слишком похоже на начало криминальной хроники.
— У меня тоже тепло и еда. Холодильник забит, там только майонез и утка, которой два месяца, открываю с опаской.
— Поехали к вам, — неожиданно легко согласилась она. — Но я предупреждаю, если что — я вас этой гипсовой головой.
Так Катя появилась в моём склепе.
Она не стала лечить мои раны. Не говорила «всё будет хорошо». Наутро она нашла ту самую злополучную утку в морозилке.
— Это что?
— Символ моего поражения.
— Это несъедобно. Выбросить?
— Да.
Она выбросила утку. А потом, покопавшись в шкафах, нашла гречку и сварила кашу. Простую, на воде.
— Держите. В долг.
— Вы умеете только головы лепить и гречку варить?
— Ещё могу молча слушать. И материться. Это пригодится?
Она осталась на день. Потом на неделю. Устроилась официанткой в круглосуточную забегаловку. Приносила оттуда иногда несъеденные пирожки. Мы выработали странный ритуал. Она приходила под утро, я уходил на работу. Мы пересекались на кухне. Иногда молча. Иногда говорили.
— Он тоже называл тебя «надёжным»? — спросила она как-то, разминая в пальцах кусок пластилина (она снова начала лепить).
— Кто?
— Твой «Артём», что увёл жену.
— Нет. «Скучным» называла. «Предсказуемым». «Удобным».
— Бред, — отрезала Катя, не глядя на меня. — Это она была удобной. Удобной куклой, которую ты одевал и кормил. А когда кукла захотела стать человеком, она сбежала, а тебя обвинила. Классика.
Она говорила жёстко. Практично. И в этой жёсткости была какая-то правда, которая не ранила, а наоборот, ставила на место. Она не жалела меня. И я перестал жалеть себя.
Через месяц я купил ей глины. Настоящей, профессиональной. Поставил ящик в углу зала.
— Что это? — она нахмурилась.
— Плата за молчаливое выслушивание и матерные тирады. Лепи.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, кивнула и ничего не сказала. Начала лепить. И моя стерильная квартира стала покрываться слоем белой глиняной пыли. На полках появились странные фигурки. На холодильнике — магниты из папье-маше. Запах гипса и кофе вытеснил запах отчаяния.
Прошло полгода. Мы уже спали в одной постели. Не из страсти сначала, а из холода и одиночества. Просто было так проще. Теплее.
А потом случился разговор. Мы мыли посуду. Она — тарелки, я — вытирал.
— Ты знаешь, — сказала она, глядя на мыльную пену. — Врачи мне в шестнадцать лет, после той истории… сказали, что детей, скорее всего, не будет. Вообще. Так что расслабься, я не Арина. Ты в безопасности.
Я остановился. Поставил тарелку.
— А я… после всех обследований с Ариной, — медленно сказал я. — У меня стоит в карточке «идиопатическое бесплодие пары». Что в переводе значит «хер его знает, почему у вас не получается».
Мы посмотрели друг на друга. И снова, как в тот первый вечер в машине, рассмеялись. Горько и глупо.
— Значит, два бракованных экземпляра, — сказала Катя.
— Идеальная пара, — поправил я.
Ещё через три месяца она разбудила меня среди ночи. Стояла с телефоном в руке, свет экрана освещал её лицо.
— Дим. Я купила тесты. Штук пять. Все врут.
— Что?
— Они все показывают одинаковое. Две полоски.
Мы не прыгали от радости. Мы сидели на краю кровати в темноте, плечом к плечу, как два сообщника, и смотрели на эти дурацкие полоски.
— Это ошибка, — сказала она.
— Наверное.
— Что будем делать?
— Не знаю. Ты?
— Тоже не знаю.
Я взял её руку. Она была холодной.
— Будем рожать, — сказал я. — Потом разберёмся.
— Логично, — она кивнула. — А то у нас тут тихо слишком стало.
---
Прошло почти три года. У нас дочь София, ипотека на трёхкомнатную хрущёвку на окраине (мой музей-склеп я продал, делиться с Ариной не пришлось — она официально отказалась от всего), и машина постарше. И глиняная пыль везде.
Пару месяцев назад я встретил в торговом центре Арину. Она одна, толкала коляску. Выглядела… обычной. Усталой молодой мамой. Никакого блеска, никакой Барселоны.
— Привет, — сказала она, неуверенно.
— Привет.
— Я слышала… у тебя тоже.
— Да. Дочь.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Неловкое молчание.
— Как Артём? — спросил я из вежливости.
Она махнула рукой, смотря куда-то мимо.
— Его нет. Не вышло. Я… я у родителей живу сейчас.
Я не почувствовал ничего. Ни злорадства, ни жалости. Просто констатация: её жизнь пошла по другому пути. Не хуже и не лучше. Просто другому.
— Бывает, — сказал я. — Удачи.
Когда я вернулся домой, Катя кормила Софию. На кухне стоял запах подгоревшей каши.
— Ты что такой? — спросила она.
— Встретил Арину.
— И?
— И ничего. Пожелал удачи.
— Нормально, — кивнула Катя. — Теперь иди мой посуду. Я тут борщ умудрилась спалить.
И вот я качаю дочь. Катя ругается на пригоревшую кастрюлю. В углу стоит новая гипсовая голова — на этот раз смешного пухлого младенца. Жизнь не идеальна. Она громкая, пахнущая то палёным, то молоком, она требует мыть посуду и не спать ночами. Но она — моя. До последней трещинки на любимой кружке, до каждой пылинки глины.
А вам когда-нибудь казалось, что конец — это на самом деле очень громкое и неопрятное начало?