Чайник на плите начал шипеть. Не выключай, — сказал я. — Ты же чай любишь горячим.
Она смотрела на меня, закутанная в тот розовый халат, что висел на спинке стула. На спинке нашего кухонного стула. Её пальцы белели от того, как сильно она сжимала край ткани. На полу, возле балконной двери, валялся мужской носок. Не мой. Серый, спортивный.
— Ты — это как родной дом, Макс. Тихо, спокойно, предсказуемо, — голос её был ровным, будто она зачитывала диагноз. — А с ним... я просто дышу. Или вспоминаю, как это — дышать.
Я повернулся к окну. Напротив, в таком же торце девятого этажа, горел свет. Андрей. Сосед. Интересно, он сейчас пьёт чай один или тоже слушает лекцию о разнице между домом и кислородом?
— За две недели десять раз научился дышать? — спросил я, глядя на тот квадрат света. — Или просто перестал задыхаться в нашем предсказуемом уюте?
Чайник взвыл. Я не стал его выключать. Пусть кричит.
---
За три недели до этого тишина стала звонкой.
Новосибирск. Гостиничный номер, пахнущий хлоркой и тоской. В трубке телефона — её голос, ровный, как линолеум в коридоре.
— Ну как там?
— Всё то же. Новый начальник — идиот, цены в магазине выросли.
— Соскучилась?
— Конечно. — Пауза. В паузе был лёгкий шелест, будто она прикрыла трубку ладонью. — Ой, мне надо, завтракать бегу.
Она клала трубку первой. Всегда. Раньше это длилось десять минут нежных «спокойной ночи». Теперь — сорок секунд новостей о ценах на гречку.
---
Самолёт приземлился в шесть утра, но мир перевернулся в 7:15.
Это началось не с кроссовок. Началось с двери. Она была приоткрыта. На щеколду. Мы никогда не оставляли её на щеколду, потому что кот мог выбежать. А кота у нас не было. Я помню, как мой мозг, ещё забитый сном и дорогой, выдал идиотскую мысль: «Надо завести кота». И только потом я увидел обувь.
Кроссовки Nike, чёрные, но один шнурок был синий. Заменённый. На правом кроссовке, у самого мыска, — длинная царапина, будто от асфальта. Они стояли аккуратно, параллельно друг другу, носками к стене. Как стоят у человека, который знает, где тут коврик и куда ставить.
Тогда ещё не было ни звуков, ни запахов. Была только эта пара обуви, с её историей починки и царапиной, в моей прихожей.
Я вошёл. На вешалке висел чужой пуховик. Синий. Не мой размер. Пахло кофе и чем-то сладковато-терпким — не её духами. Из спальни доносилось бормотание. Сначала я подумал — радио. Потом понял — смех. Сдержанный, довольный мужской смех. И шёпот.
Я не пошёл в спальню. Я пошёл на кухню. Поставил на стол сумку из duty-free, где лежала финская косметика для ванной, которую она любила. Вынул банку с солью для ванн «Арктическая свежесть». Поставил рядом с чашкой, в которой плавала остывшая ложка из-под кофе. Вчерашнего? Или сегодняшнего, выпитого с ним?
Потом всё же пошёл. Дверь была приоткрыта на ширину ладони. Я не толкал её ногой. Я приложил лоб к холодной крашеной древесине и посмотрел.
Они спали. Вернее, он спал, разметавшись по моей половине кровати. Она лежала, уткнувшись лицом ему в плечо, одна рука на его груди. Лицо её было безмятежным, спокойным, каким я не видел его, наверное, год. Одеяло сползло на пол. На простыне — пятно. Небольшое, красновато-коричневое. От вина? От чего-то ещё?
Я отступил. Прошёл в гостиную. Сел в кресло. И стал ждать. Я смотрел на свои руки и думал, почему они не трясутся. Мне было интересно.
Проснулись они от скрипа лифта в шахте. Он первый. Я услышал его голос, сонный, басовитый: «Чёрт, уже светло». Потом её смех — тот самый, лёгкий, который исчез из наших телефонных разговоров. Потом звуки. Те самые. И стоны. Не те, что были раньше. Другие. Научилась. За две недели.
Только тогда я встал и распахнул дверь.
---
Балконная дверь хлопнула, и стало очень тихо.
Он был ловок. Не растерялся. Схватил джинсы, футболку, тот одинокий серый носок и — на балкон. Знакомая дорога. Пожарная лестница скрипнула всего один раз.
Мы стояли в спальне. Она — подтянув к подбородку одеяло. Я — глядя на смятую простыню.
— Это сосед Андрей, — сказала она, как будто представляла гостя на вечеринке. — Ты не так всё понял.
— Я всё понял правильно, — ответил я. И добавил, сам себе удивляясь: — У него шнурок на кроссовке синий. Зачем?
Она уставилась на меня, не понимая. Потом расплакалась. Но не из-за шнурка. Из-за всего.
---
На кухне мы пили чай. Я — свой. Она — свой. Мы сидели напротив, как в столовой психбольницы.
Она говорила. Говорила про быт, про рутину, про то, как мы стали братом и сестрой. Про то, что «это не про тебя, это про меня». Про то, что «все так живут». Слушая её, я ловил себя на мысли, что мне интересна эта чужая, готовая, как из журнала, логика. Как будто она не предавала, а проходила курс саморазвития. «Поиск утраченной самости». Через нашего соседа.
— Что будем делать? — наконец спросила она, вытирая щёку.
— А что ты хочешь делать? — переспросил я.
— Я хочу всё исправить! Я прекращу. Сейчас же позвоню.
— Не надо, — сказал я. — Не сейчас.
Я встал, взял со стола пустую хлебницу (мы не ели хлеб месяц, она села на диету) и пошёл в спальню. Начал складывать в неё её нижнее бельё из верхнего ящика комода. Шёлковое, которые я дарил. Кружевные бра, которые она купила сама, уже для него.
— Ты что делаешь? — она стояла в дверях.
— Упаковываю твою «утраченную самость». Тебе будет удобнее дышать, когда она будет рядом с источником кислорода.
— Это жестоко!
— Нет. Это последовательно. Ты выбираешь дышать — иди дыши. А я останусь тут, в своём предсказуемом доме. Дом не должен шевелиться.
Она пыталась спорить, кричала, что любит, хватала меня за руку. Её пальцы были холодными. Я продолжил складывать вещи. Методично, спокойно. Сложил в коробку её книги по психологии, которые появились за последний год. Сложил фен. Зарядку от телефона.
— А где твой чемодан? Средний, с синей молнией? — спросил я.
— На антресоли... Макс, остановись!
— Не буду. Помогу собраться. Быстро и без сцен. Сцены — это для тех, кому есть что терять. У нас с тобой это уже прошло.
Через час у двери стояли её чемоданы, коробка с книгами и та самая хлебница, доверху наполненная шёлком и кружевом.
— А если он меня не пустит? — спросила она уже у лифта. В голосе не было вызова, был детский страх.
— Постучись. Скажешь, что принесла ему его носок, — я протянул ей тот серый носок с балкона. — Это твой пропуск.
Лифт пришёл. Двери закрылись. Тишина вернулась. Я вернулся на кухню. Чай в её чашке был холодным. Я вылил его в раковину. Поставил чашку в посудомойку. И только тогда сел на пол, спиной к холодильнику, и закрыл лицо руками. Не потому что плакал. А потому что смеялся. Тихо, истерично, до слёз. Смеялся над синим шнурком, над хлебницей со стрингами, над идиотской мыслью про кота, которая так и не дала мне завести кота.
---
Я видел её через полгода у метро. Она продавала что-то в ларьке, руки в дешёвых перчатках с облезлыми стразами. Мы кивнули друг другу, как соседи, которые друг друга не выносят. Больше — ничего.
Андрея встретил в том же кафе через год. Он был с другой девушкой. Смотрел на неё так, как смотрят на инструкцию к сложному прибору — с вниманием и опаской. Мы глазами пересеклись. Он кивнул, я — в ответ. Никакого пива, никаких разговоров о прошлом. Только этот кивок — знак, что мы оба стали частью одной похабной анекдотической истории и теперь носим её в себе, как несмываемое клеймо.
Прошло время. В той квартире теперь живут другие люди. Я переехал. Иногда, когда в самолёте переносят рейс, я смотрю на часы и думаю: «Интересно, во сколько сейчас просыпаются те, кто оставляет двери на щеколду?»
Я не стал мудрее. Я стал практичнее. Доверие — это не договор. Это привычка. И её можно сломать в одно утро, просто увидев, как аккуратно стоят на твоём коврике чужие кроссовки со сменным шнурком.
А ещё я завёл кота. Назвал его Шнурок. Он царапает мебель, гоняет по ночам шарики и никогда не спрашивает, почему я иногда замираю посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Он просто трётся о ногу и требует есть. В этой простой, предсказуемой наглости есть что-то невероятно честное.
---
А вам когда-нибудь хватало одного случайного штриха — синего шнурка, не той чашки в раковине, не того запаха в прихожей — чтобы мир под ногами стал другим? И что оказалось сильнее потом: гнев или вот это странное, леденящее любопытство — разобраться в деталях чужого вторжения?