Новогодняя ночь наступила с неумолимостью приговора. С самого утра Артем был необычно оживлен. Он принес в спальню маленькую, искусственную, уже наряженную мишурой елочку — ту самую, которую обещала Катя, но купил, видимо, сам, чтобы закрыть тему. Поставил ее на тумбочку, неуклюже похлопал Лину по одеялу. «С праздником тебя, — сказал он без интонации. — Как ощущения?» Она, как всегда, не ответила, лишь проследила за ним глазами. Он выдержал этот взгляд пару секунд, потом отвернулся, будто от чего-то неприятного. «Ну ладно. Отдыхай».
Он почти не заходил к ней днем, только принес обед — разогретую магазинную еду, которую кормил ее с ложки быстро, методично, без единого лишнего слова. Его мысли были явно где-то далеко. Он чаще обычного поглядывал на телефон, и на его лице иногда появлялась странная, легкая улыбка, которой Лина не видела уже много месяцев. Улыбка предвкушения.
К вечеру он принялся наводить порядок в гостиной. Лина слышала стук посуды, шум пылесоса, его шаги, становившиеся все более торопливыми. Потом — звук душа в его ванной, запах нового, резкого одеколона, донесшийся даже в ее комнату. Он тщательно готовился. Не к семейному празднику. К чему-то иному.
Когда стемнело за окном, и в квартире зажглась праздничная гирлянда (он никогда не вешал их раньше), напряжение достигло пика. Лина лежала, смотря в потолок, но все ее существо было напряжено, как струна. Ее слух, обострившийся до болезненной остроты, ловил каждый звук из прихожей, каждое движение за стеной.
И вот, наконец, звонок в дверь. Не один, а три коротких, задорных. Артем почти побежал открывать. Раздался взрыв смеха — молодого, женского, немного фальшивого от возбуждения. Шуршание одежды, поцелуй — не в щеку, судя по влажному звуку. «Осторожно, ты весь в снегу!» — смеясь, сказал Артем. «А ты меня согреешь!» — ответил тот самый голос, звонкий и наглый.
Лина замерла. Теоретическое знание о «других» и прямое, физическое присутствие одной из них в ее доме, в нескольких метрах от нее, разделяла пропасть. И эта пропасть была теперь заполнена звуками праздника, которого у нее не было.
— Проходи, раздевайся. Я сейчас шампанского открою, — говорил Артем голосом, которого Лина не слышала, кажется, никогда. В нем была непринужденность, почти вальяжность хозяина, принимающего желанного гостя.
Они прошли в гостиную. Дверь в спальню была прикрыта, но не закрыта. Звуки доносились четко, как из динамика. Льющийся напиток, звон бокалов. «За новый год! За новые начинания!» — провозгласил Артем. «За нас!» — без тени смущения добавила девушка.
Лина лежала и слушала. Каждая частица ее существа кричала от унижения и ярости, но тело оставалось неподвижным, лицо — бесстрастным. Она превратилась в чистый слух, в радар, сканирующий каждый смех, каждое прикосновение, которое она могла только вообразить.
Они говорили о пустяках. О фильмах, о планах на каникулы, об общих знакомых. Девушку звали Алиса. У нее был слишком громкий смех и привычка заканчивать фразы восклицаниями. Артем казался другим человеком — легким, остроумным, заботливым. Он подливал ей вино, шутил, рассказывал анекдоты. Лина слышала, как он говорит о работе, слегка жалуясь, создавая образ уставшего, но сильного мужчины, которому нелегко приходится. Ни слова о жене в соседней комнате. Ни единого намека.
Потом заиграла музыка. Что-то современное, с ритмичным битом. «Ой, как круто! Давай потанцуем!» — услышала Лина голос Алисы. Стук передвинутой мебели. Тихий смех, сдержанные возгласы, топот ног по паркету. Они танцевали. Танцевали в ее гостиной, в которой она не была больше полугода. Там, где когда-то они с Артемом встречали прошлый Новый год, загадывая глупые желания и целуясь под бой курантов.
Боль была острой и физической, как удар под дых. Но вместе с ней, парадоксальным образом, росла и ледяная, кристаллизующаяся ясность. Это был ее враг. Не только Артем. Эта ситуация. Этот беспредел, который он себе позволял, будучи уверен в своей безнаказанности. Он даже не потрудился закрыть дверь на ключ. Он был уверен, что «овощ» не представляет угрозы. Что его можно просто игнорировать.
Музыка стала тише, перешла в что-то томное, медленное. Разговоры стихли, сменившись долгими паузами, шепотом, тихими поцелуями. Лина смотрела в темноту своей комнаты, освещенную лишь отблеском гирлянды из зала, и чувствовала, как каждый звук впивается в нее, как раскаленная игла. Она больше не плакала. Она считала секунды. Считала удары своего сердца, которое колотилось так, как будто хотело вырваться из парализованной грудной клетки и в одиночку броситься в бой.
Ближе к полуночи шаги приблизились к ее двери. Сердце Лины ушло в пятки. Но дверь не открылась. Они прошли на кухню, греметь посудой, доставая, видимо, закуски. И тут Алиса, видимо, немного навеселе, спросила слишком громко, так, что Лина услышала совершенно четко:
— Ар, а что там, в этой комнате? Ты сказал, кладовка?
Наступила пауза. Короткая, но красноречивая.
— Нет, — спокойно, без тени смущения ответил Артем. — Там Лина. Моя жена.
Еще более громовая пауза. Потом сдавленный, шокированный возглас Алисы: «Твоя… Она… Она здесь? Сейчас?»
— Да, — сказал Артем, и в его голосе впервые за вечер прозвучало легкое раздражение. — Она здесь. Но не волнуйся. Она не помешает.
— Как не помешает?! — почти взвизгнула Алиса. — Артем, ты что, с ума сошел? Как можно? Я… я не могу… Рядом с ней…
— Успокойся, — его голос стал жестче, властнее. — Она не в себе. Не говорит, не двигается. Она ничего не понимает и не чувствует. Просто лежит. Для всех практических целей ее здесь нет. Квартира моя, и я делаю в ней то, что считаю нужным. Поняла?
Эти слова, произнесенные с леденящей, неоспоримой уверностью, долетели до Лины с кристальной ясностью. «Для всех практических целей ее здесь нет». «Квартира моя». «Делаю то, что считаю нужным». Это было даже не жестоко. Это было тотальное отрицание ее существования как человека. Ее стерли. Вычеркнули. Объявили неодушевленным предметом, не имеющим права даже на элементарное уважение к своему присутствию.
— Но это же… кошмар! — прошептала Алиса, но в ее голосе уже слышалось не столько возмущение, сколько желание убедить себя, что это нормально. Что так можно.
— Это реальность, — отрезал Артем. — И если ты хочешь быть со мной, тебе придется с ней смириться. На время.
На время. Пока он не избавится от нее окончательно. Пока не отправит в интернат. Лина мысленно закончила его фразу.
Разговор на кухне стих. Через несколько минут они вернулись в гостиную, но праздничное настроение было безнадежно испорчено. Музыка играла тише, разговоры стали натянутыми. Алиса то и дело поглядывала, видимо, на дверь в спальню, как на дверь в склеп.
Ровно в полночь по телевизору заиграл гимн, раздался бой курантов. Артем и Алиса чокнулись бокалами. «С новым годом», — сказали они почти одновременно, но без прежнего восторга. Лина лежала в темноте и слушала, как отзванивают куранты. Она не загадывала желаний. Она давала обет.
Обет молчания. Обет терпения. Обет абсолютной, беспощадной концентрации. Он думал, что ее нет? Прекрасно. Пусть так и думает. Она будет его тенью. Его немым свидетелем. Его живой совестью, которую он старательно заглушает шампанским и чужими ласками.
Новогодняя ночь тянулась мучительно долго. Гости, поняв, что романтики не получится, скоро собрались уходить. Лина слышала их торопливые прощания в прихожей, снова поцелуй. «Извини, что так вышло… Я не думала…» — бормотала Алиса. «Ничего. Привыкнешь. Или не придется», — успокоил ее Артем. Дверь закрылась.
В квартире воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем обычно. Шаги Артема тяжело застучали по коридору. Он подошел к двери ее спальни, распахнул ее и остановился на пороге, глядя на нее в свете гирлянды из зала. Его лицо было усталым, раздраженным, пустым.
— Ну что, встретила новый год? — произнес он с откровенной, язвительной издевкой. — Все тебе слышно было, да? Ну и ладно. Привыкай. Я тебе говорил — пока ты овощ, я живу своей жизнью. А квартира моя. Заплатил за нее я. И я буду делать здесь то, что хочу. И с кем хочу. Ты поняла?
Он ждал ответа, как всегда. Какого-то мычания, слез, признаков страдания. Но Лина даже не посмотрела на него. Она смотрела в потолок. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, как маска. Он мог бы с тем же успехом говорить мебели.
Ее молчание и полное отсутствие реакции, кажется, разозлили его больше, чем истерика. Он фыркнул.
— И вообще, скоро все изменится. Очень скоро. Готовься.
Он повернулся и ушел, хлопнув дверью. На этот раз — на ключ. Щелчок замка прозвучал в тишине, как приговор. Но не ей. Ему. Этот щелчок был точкой невозврата. Он сам, своими действиями и словами, окончательно стер грань. Не было больше ни супружеского долга, ни жалости, ни даже видимости уважения. Была война. И он, уверенный в своей победе, только что сам вручил ей, своей немой, неподвижной противнице, самое мощное оружие — знание о его намерениях и полное пренебрежение к ее угрозе.
Лина лежала в темноте, слушая, как он передвигается по квартире, убирая бокалы. Она не чувствовала уже ни унижения, ни даже ярости. Она чувствовала холодную, расчетливую решимость. Он сказал: «Готовься». Он и не подозревал, насколько она уже готова.
Теперь у нее была не просто информация. У нее было доказательство его отношения. Свидетель. Та самая Алиса, которая, возможно, испугалась, но уже втянута в эту ситуацию. Она была слабым звеном. А слабые звенья имеют свойство ломаться.
До 20 января оставалось чуть больше двух недель. Две недели, в течение которых он, скорее всего, ускорит свои планы по разводу, ободренный тем, что «все идет как надо». Ей нужно было найти способ остановить это, не имея возможности ни говорить, ни двигаться. Ей нужен был союзник. Не только Катя, которая была эмоциональна и непредсказуема. Нужен был кто-то, кто мог бы действовать в правовом поле. Адвокат. Но как его найти? Как передать информацию?
И тут ее взгляд упал на ту самую маленькую нарядную елочку на тумбочке. На гирлянду, которая была вплетена в ее искусственные ветви. Гирлянда с маленькой коробочкой-блоком питания и тонким проводом. И рядом — ее планшет, который Артем иногда включал ей, чтобы «посмотреть кино», ставя его на подставку прямо перед ее лицом. Планшет, к которому она физически не могла прикоснуться. Но к которому, теоретически, можно было подключить что-то еще.
Мысль, дикая, почти безумная, начала обретать форму. Она не могла печатать. Но она могла… указывать. Если бы она могла хоть как-то управлять курсором. Если бы нашла способ…
Новый год только начался. А ее тихая, неподвижная война перешла в новую, решающую фазу. Фазу активной, хоть и невидимой, подготовки. У нее было оружие — знание и воля. Теперь ей нужен был инструмент. И она начала искать его в темноте своей комнаты, слушая, как в соседней спальне ее муж мирно засыпает, уверенный в своей полной и абсолютной власти над тихой, беспомощной жизнью, которую он похоронил заживо.
***
Тишина после новогодней ночи была особой — насыщенной, густой, как бульон, в котором сконцентрировалась вся горечь и холод минувшего года. Артем стал еще более отстраненным. Он выполнял свои обязанности сиделки с механической точностью: покормить, перевернуть, сменить белье. Его прикосновения были безжизненными, как движения автомата. Он почти не смотрел ей в глаза, а если их взгляды случайно пересекались, в его глазах читалось лишь нетерпение и то самое чувство, что он имеет дело с неодушевленным, но хлопотным предметом. Он ждал. Ждал, когда запущенная им юридическая машина завершит свой цикл и освободит его.
Для Лины эти дни стали временем беспрецедентной внутренней мобилизации. Каждая клетка ее сознания была теперь направлена на решение двух задач: выжить физически и найти способ коммуникации с внешним миром помимо Кати. План с планшетом не давал покоя. Она рассматривала его, стоящий на подставке в полуметре от нее, как альпинист смотрит на недоступную вершину. Расстояние было непреодолимой пропастью.
Однажды утром, когда Артем, как обычно, включил планшет, запустив какой-то нейтральный документальный фильм о природе, и вышел, ее взгляд упал на солнечный зайчик, прыгавший по стене от елочной гирлянды. Луч преломлялся в пластиковой игрушке-шаре, и яркое пятно света дрожало на обоях. Идея ударила с такой силой, что у нее перехватило дыхание.
Свет.
Она не могла нажать кнопку, но она могла, возможно, прервать луч. Заслонить его. Если бы она могла управлять светом, направлять его… на камеру планшета? Безумие. Но другого выбора не было. Она начала изучать комнату с новой целью. Источники света: гирлянда, настольная лампа на тумбочке (которую Артем включал редко), уличный фонарь за окном. Она не могла до них дотянуться. Но что, если свет мог отражаться?
Ее взгляд зацепился за маленькое, круглое, металлическое блюдце, на котором Артем иногда оставлял ей стакан с трубочкой. Оно было отполировано до легкого блеска. Если бы она могла сбросить его со стола так, чтобы оно упало на подоконник, под определенным углом к зимнему солнцу… Невозможно. Ее движения были слишком слабы и нескоординированы.
Отчаяние начало подкрадываться, холодными щупальцами сжимая горло. Но тут в комнату, как обычно без стука, влетела Катя. Она принесла мандаринов и новый, яркий лак для ногтей.
— Смотри, какой цвет! «Красная метка» называется. Прямо про нас с тобой, — болтала она, усаживаясь и хватая Лину за руку, чтобы начать маникюр. — Ты не представляешь, что вчера было!..
Лина не слушала. Она смотрела на маленькую бутылочку с лаком, которую Катя поставила на тумбочку рядом с елочкой. А потом на свои ногти, которые подруга с энтузиазмом начинала обрабатывать пилочкой. И тут ее осенило. Не свет. Цвет. Контраст.
Ее взгляд метнулся к планшету, затем к своим пальцам. Катя красила ей ногти ярким, алым, почти флуоресцентным лаком. На фоне белой простыни, на фоне бледной кожи, эти десять красных точек должны были быть видны как десять крошечных маячков.
— Кать, — мысленно кричала она. — Посмотри на планшет!
Но Катя, увлеченная процессом и своими сплетнями, не обращала внимания на направление взгляда подруги. Отчаявшись, Лина совершила титаническое усилие. Ее рука, лежащая на одеяле рядом с Катиной, дернулась. Не сильно, но достаточно, чтобы пилочка выскользнула из пальцев Кати и упала на пол.
— Ой! — Катя наклонилась поднять ее. И в этот момент ее взгляд скользнул по направлению взгляда Лины. Она увидела планшет с застывшим кадром — снежным барсом в скалах. И тут же — ярко-красные ногти Лины на белом одеяле.
— Что? — спросила Катя, выпрямляясь. — Кино не нравится? Хочешь другого?
Лина медленно, с невероятным трудом, перевела взгляд с планшета на свои ногти, потом снова на планшет. И так несколько раз. Ее глаза были полны такого отчаянного, такого интенсивного посыла, что Катя наконец замолчала и пригляделась.
— Лина… ты что-то хочешь сказать? Про планшет?
Лина замерла, всем своим существом выражая согласие.
— Но… ты же не можешь… — Катя сморщила лоб. — Ты хочешь, чтобы я что-то включила? Или выключила?
Лина снова перевела взгляд: ногти — планшет. И попыталась чуть приподнять руку, указав пальцем в сторону экрана. Пальцы лишь слабо дрогнули, но алые ногти ярко мелькнули в воздухе.
Катя нахмурилась, в ее глазах загорелся огонек догадки, смешанной с недоверием.
— Подожди… Ты хочешь… использовать его? Сама? Но как?
Лина смотрела на нее, умоляя понять. Потом ее взгляд упал на блокнот и ручку, которые Катя вытащила из сумки, чтобы записать название лака. Лина снова посмотрела на планшет, потом на блокнот.
— Ты хочешь… написать? Через планшет? — Катя произнесла это шепотом, как будто боялась, что Артем подслушивает у двери. — Но для этого нужна клавиатура… или хотя бы…
Она встала и подошла к планшету, отключила видео. Экран погас, показав черное зеркало. Катя взяла устройство в руки, задумчиво повертела его.
— Здесь сенсорный экран… но твои пальцы… они не могут нажать с нужной силой. Или могут? — Она посмотрела на Лину. Та медленно, очень медленно покачала головой. Нет.
Катя села на край кровати, положив планшет рядом с Линой. Она была сосредоточена, вся ее легкомысленность куда-то испарилась.
— Ладно. Допустим, мы найдем способ. Стилус? Тонкий, легкий… но его нужно держать. Или… — она вдруг вскочила. — У меня есть идея. Диктовка!
Она активировала голосовой помощник на планшете. «Привет! Скажите, что вам нужно?» — раздался бездушный электронный голос.
— Видишь? Просто скажи, что написать! — обрадовалась Катя.
Лина смотрела на нее с безнадежностью. Она не могла говорить. Ни слова. Ни звука. Только хрип и мычание, которые система не распознает.
Катя поняла, ее лицо вытянулось.
— Да. Глупо. Извини. — Она выключила помощника. Помолчала. — Значит, только глазами и… этими ногтями. Алфавит? Ты будешь показывать на буквы? Но как? Мы же не можем повесить алфавит на экран, Артем заметит.
Лина снова посмотрела на блокнот. Потом на планшет. И снова на блокнот.
— Ты хочешь, чтобы я что-то написала на планшете? Сама? Под твою диктовку? — Катя уловила нить. — Но как ты будешь диктовать?
Вот он, самый сложный момент. Лина закрыла глаза, собираясь с мыслями, с силами. Потом открыла их и уставилась на свой указательный палец с алым ногтем. Она сконцентрировалась, представила, что палец — это курсор. И медленно, мучительно медленно, заставила его двигаться по одеялу. Движение было почти невидимым, всего в пару сантиметров, но Катя, не отрывая взгляда, заметила его.
— Ты… ты можешь двигать пальцем? Так, чуть-чуть?
Лина снова подвигла палец. Да. Могла. Очень немного, очень слабо, но могла указывать направление.
— И… если я положу планшет перед тобой, а сама буду держать листок с алфавитом… ты будешь пальцем показывать, на какую букву смотришь? — Катя говорила быстро, ее мозг работал на пределе.
Продолжение здесь:
Можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Первая часть, для тех, кто пропустил, здесь:
Друзья, с наступающим! Рады, что вы с нами!
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)