Он произнес это не со злостью, не с вызовом, даже не с упреком. Он сказал это с той усталой, почти медицинской отстраненностью, с какой врач-реабилитолог мог бы констатировать: «Сегодня мы не делали упражнения для пальцев ног». Его голос был ровным, бытовым, лишенным драматизма, и от этого каждое слово впивалось в сознание Лины с леденящей, хирургической точностью. Они не обожгли — они обездвижили окончательно, превратив ее из живого существа в предмет, в фон, в овощ, который он только что и назвал овощем.
— Пока ты лежишь, как овощ, я развлекаюсь с другими! — прозвучало в тишине спальни, нарушаемой лишь монотонным жужжанием компьютера на его столе и тиканьем часов, которые она теперь ненавидела.
Она не отвечала. Она не могла ответить. Ее мир сузился до белого потолка с едва заметной паутинкой трещинки в углу, возле люстры, которую забыли протереть. Эта трещинка, похожая на замерзшую молнию, стала ее картой, ее галактикой, ее единственной точкой отсчета. Взгляд, прикованный к одной точке, — это была не метафора, а ее физическая реальность. Шея поворачивалась с невероятным трудом, вызывая спазмы в спине, поэтому проще, мучительно проще было смотреть прямо вверх. В потолок. В никуда.
«Насколько же несправедлив этот мир», — пронеслось у нее в голове, но даже эта мысль показалась ей банальной, избитой, как дешевый слоган из дневного сериала. Несправедливость была слишком мелким словом для того, что с ней случилось. Это была тотальная, кафкианская ловушка, абсурдный и злой фарс, в который она угодила, даже не поняв, как опустился занавес.
Она помнила все. Каждую секунду. Это был не туманный обрывок, а кристально четкая, прокручиваемая в замедленном повторе кинолента, которую она смотрела каждый день, каждый час, пытаясь найти тот самый кадр, где можно было бы все изменить.
Предновогодняя суета. Морозец, щипавший щеки. Рынок «Лесная сказка» на окраине города, пахнущий хвоей, мандаринами и жареными каштанами. Она, Лина, в пуховике и смешной шапке с помпоном, выбранной Артемом — тогда еще мужем, а не сиделкой-надзирателем. Она смеялась, выбирая между пушистой красавицей-елью за две тысячи и более скромной, но милой елочкой за восемьсот. «Бери ту, что подороже, — говорил он, доставая кошелек. — Новый год же раз в году». Но она была практичной: «Зачем переплачивать? Мы же ее на неделю всего нарядим, а потом выбросим. Эта — в самый раз». «В самый раз», — эхом отозвалось теперь в ее памяти, превратившись в зловещее проклятие.
Та елка была и правда небольшой, метра полтора. Она несла ее домой, обернутую сеткой, легко, почти играюще. Тротуар был слегка припорошен снежком, но под ним — невидимый, предательский лед, выступивший от дневного оттепели и ночного мороза. Камень, брошенный кем-то, неровная плитка. Она потом тысячу раз строила теории. Но факт был один: нога подвернулась с нелепой, комичной резкостью. Она не успела даже вскрикнуть. Падение было стремительным и жестким. Она помнила звук — глухой, костный хруст в самой нижней части спины, который отозвался не болью сначала, а странным, пугающим ощущением «отключения». Как будто кто-то выдернул вилку из розетки в ее ногах. Она лежала на спине, смотря в серое предвечернее небо, с сетчатой колючей ношей на груди. Елка легонько уколола ее в щеку. Это была последняя тактильная связь с миром, которую она осознала перед тем, как начался ад.
Потом — скорая, лицо Артема, перекошенное от ужаса, его теплые руки, сжимающие ее ледяные пальцы. «Все будет хорошо, держись, солнышко». Больница. Яркий свет ламп. Холодные слова, произнесенные усталым нейрохирургом после МРТ: «Компрессионно-оскольчатый перелом со смещением. Спинной мозг поврежден. Шансы…» Он говорил что-то про реабилитацию, про надежду, но его глаза, избегающие ее взгляда, сказали все. Ей сделали операцию, долгую и сложную, чтобы стабилизировать позвоночник, убрать осколки. Но проводящие пути оказались разорваны. Сообщение между командным центром и периферией прекратилось.
Она не стала полной овощем, как думают многие. Врачи называли это «сохранением отдельных двигательных функций верхних конечностей и чувствительности». На практике это означало, что она могла чуть сгибать руки в локтях, шевелить пальцами, но хватка была слабой, как у младенца. Она не могла сама повернуться, сесть, держать чашку. Речь… речь исчезла. Связь между мозгом и голосовыми связками, диафрагмой прервалась. Она могла издавать лишь нечленораздельные звуки, хрипы, мычание. Самый страшный кошмар — быть заживо погребенной в собственном теле. Сознание ясное, мысли острые, как бритва, эмоции бушуют ураганом, а выход — только в непослушные пальцы да в бесконечный, молчаливый крик в белый потолок.
И вот этот мир, этот ее крошечный, горизонтальный ад, он только что расширился еще на одну, новую, невообразимую ранее кругу. Измена. Но не та, о которой говорят в фильмах — со страстью, тайнами, слезами и хлопаньем дверей. Нет. Это была констатация. Отчет. «Пока ты лежишь, как овощ, я развлекаюсь с другими».
Он сказал это, стоя в дверном проеме, держа в руке свой ноутбук. Собирался, видимо, в гостиную. Или уже вернулся оттуда? Он сказал это так, будто сообщал, что вынес мусор или заплатил за интернет. Без эмоций. Без вины. Возможно, даже с оттенком того самого развлечения, легкой, циничной игры. Он ждал реакции? Какой? Ее истеричного мычания? Слез? Она не могла даже заплакать так, чтобы это было слышно. Слезы текли по вискам и капали на подушку, оставляя мокрые пятна, которые он потом, меняя постель, замечал с тем же видом усталого техника.
Она не отвечала. Она смотрела в потолок. В ту самую точку. Трещинка казалась сегодня шире. «Ложишься как овощ» — фраза раскачивалась в ее черепе, как маятник. Она не просто лежала. Она боролась каждый день. Каждую секунду. Боролась с отчаянием, с желанием умереть, с физической немощью. Она мысленно пыталась шевелить пальцами ног, посылая в пустоту миллионы нервных импульсов. Она составляла в уме письма, которые никогда не напишет, крики, которые никогда не издаст. Это была титаническая, невидимая работа духа в полностью разрушенной крепости тела.
А он… он «развлекался». Слово какое-то легкомысленное, пошлое. Не «любил», не «искал утешения», не «завел роман». Именно «развлекался». Как будто она стала неинтересной игрушкой, которую отложили в сторону, потому что она сломалась. И он, скучая, нашел себе новые.
Мысли начали разбегаться, натыкаясь на острые углы воспоминаний. Его участившиеся «деловые ужины». Новый, едва уловимый запах незнакомого парфюма, который она, с обострившимся в болезни обонянием, улавливала на его одежде. Его телефон, который он теперь никогда не оставлял в комнате, всегда унося с собой. Его чуть более тщательная, чем обычно, подготовка к выходу из дома, даже если он шел просто «в магазин за продуктами». Она все видела. Она, прикованная к этой кровати, видела больше, чем когда-либо, будучи здоровой и занятой. Она стала идеальным, немым наблюдателем. И все эти мелкие детали, как пазл, сложились сегодня в одну чудовищную, озвученную им самим картинку.
Он переступил порог и вышел. Шаги затихли в коридоре. В доме воцарилась тишина, та особая, гнетущая тишина, которая бывает только в жилище, где один из жильцов не может ее нарушить. Лина продолжала смотреть в потолок. Гнев пришел не сразу. Сначала было оцепенение. Полная пустота. Затем — волна унижения, жгучего, всепоглощающего стыда. Стыда за свое тело, за свою беспомощность, за то, что он видит ее именно так — как овощ, как неодушевленный объект, не заслуживающий даже элементарной верности или такта. Потом пришел страх. Страх будущего. Что теперь? Он будет приводить их сюда? В их дом? В соседнюю комнату? Или он уже делал это, пока она лежала здесь и смотрела в свою трещинку на потолке?
И только потом, медленно, как лава, поднялась ярость. Немая, сконцентрированная, бессильная ярость. Она сжала пальцы, вернее, попыталась это сделать. Пальцы дрогнули, слабо, еле заметно. Она ощутила под подушечками шершавую ткань простыни. Ощутила! Это было редко, но иногда какие-то обрывки чувствительности пробивались сквозь блокаду. В этот момент это крошечное ощущение стало центром всей ее вселенной. Оно было реальным. Оно было ее. Не его. Не их — тех, других. Ее.
Мир был не просто несправедлив. Он был жесток, абсурден и пошл. Но в этой пошлости и жестокости, в этой фразе, брошенной как отработанный шлак, что-то сломалось окончательно. Не в ее позвоночнике — в нем и так все было сломано. Сломалось что-то в картине мира. Исчезла последняя иллюзия. Она осталась одна. Совершенно одна в этой тихой, стерильной, пахнущей лекарствами и тоской комнате.
Но вместе с яростью, холодной и тяжелой, как свинец, пришло и другое чувство. Острое, четкое, почти звериное. Чувство выживания. «Овощ». Он назвал ее овощем. Значит, он уже перестал видеть в ней человека. Значит, все правила отменены. Значит, и у нее больше нет никаких обязательств быть удобной, понимающей, тихой несчастной больной.
Она не могла говорить. Не могла двигаться. Не могла даже отвернуться к стене. Но она могла думать. И она могла смотреть. И она могла чувствовать. И в этой немой, парализованной оболочке начала вызревать тихая, беспощадная решимость. Если мир стал таким — абсурдным и жестоким, то и она будет соответствовать. Не овощ. Никогда. Пусть он так думает. Пусть развлекается. У нее теперь было только одно дело, одна цель, один способ не сойти с ума. Она должна была найти выход из этой ловушки. Не физический, может быть. Но какой-то другой. И его слова, его холодная, отстраненная жестокость стали тем толчком, тем пинком в бездну, после которого падение прекратилось и началось что-то иное. Планирование. Наблюдение. Ожидание.
Она медленно, с титаническим усилием, заставила свои глаза оторваться от трещинки на потолке и скользнуть к дверному проему. Пустому. Темному. Но теперь этот проем, эта дверь в мир, который принадлежал ему и «другим», стал для нее не символом изоляции, а объектом изучения. Первым объектом в ее новой, молчаливой войне. Войне овоща, который внезапно вспомнил, что когда-то был человеком. И человеком, как выяснилось, очень опасным.
***
Тишину, ставшую для Лины и тюрьмой, и убежищем, нарушил звонок в дверь. Резкий, настойчивый, чужой. Она услышала шаги Артема из гостиной, его приглушенный голос, а затем – легкие, быстрые шаги, которые она узнала бы из миллиона. Катя. Единственная, кто приходил не из жалости, а потому что «просто заскочила поболтать». Катя, которая с первых дней болезни вела себя так, будто ничего глобального не случилось: жаловалась на работу, сплетничала об общих знакомых, красила ногти у Лининой кровати, оставляя в комнате стойкий запах ацетона и нормальности.
Артем впустил ее, обменялся парой небрежных фраз. В его голосе Лина уловила легкое раздражение. Катя была для него частью мира Лины, мира «до», ненужным атавизмом, напоминанием об обязанностях, которые он теперь тяготился. Он вернулся к своему компьютеру в гостиной, демонстративно захлопнув дверь в спальню не до конца, оставив щель – жест, полный пренебрежительной уверенности, что они все равно ничего такого не скажут, что могло бы его заинтересовать.
Катя влетела в комнату, как порыв свежего, морозного ветра. С нее буквально струилась энергия улицы – запах зимнего воздуха, духов и чего-то сладкого, возможно, от выпитого по дороге капучино. Она сбросила пуховик на стул, подошла к кровати и, не церемонясь, уселась на край, взяв Лину за руку. Рука была безжизненной, но Катя сжимала ее тепло и энергично.
— Линусь, привет! Ой, ну ты выглядишь сегодня… Ну, в общем, привет! — Она поправила подушку, не дожидаясь ответа, которого не могло быть. Ее глаза, быстрые и живые, сканировали лицо подруги. — Слушай, что я тебе должна рассказать! Ты помнишь этого идиота с проекта? Так вот…
И она понесла свой привычный, бойкий монолог. Лина смотрела на нее, пытаясь втянуть в себя эту струю обыденной жизни, как утопающий глоток воздуха. Она ловила каждое слово, каждую интонацию, и впервые за долгие недели чувствовала не зависть к чужой подвижности, а жадный, ненасытный интерес. Это был ее канал во внешний мир. Катины сплетни были теперь не пустой болтовней, а сводками с фронта, где шла настоящая, кипящая жизнь.
Но сегодня в повествовании Кати чувствовалась какая-то фальшивая нота. Она говорила чуть быстрее обычного, смеялась невпопад, ее взгляд постоянно скользил к приоткрытой двери. Лина уловила это напряжение. Ее собственная наблюдательность, отточенная вынужденной неподвижностью, превратилась в сверхчувствительный радар. «Она что-то держит в себе», — пронеслось в голове.
И Катя не выдержала. Сделав паузу и понизив голос до шепота, который от волнения все равно выходил слишком громким и шипящим, она наклонилась к Лине почти вплотную.
— Лина. Тихо. Это между нами. Пока. Вообще никому, — ее пальцы сжали Линину ладонь крепче. — Я подала документы. Для тебя. На операцию.
Лина не поняла. Вернее, поняла слова, но не поверила в их реальность. Операция? Какая еще операция? Врачи в местной клинике разводили руками. Реабилитация, да, поддерживающая терапия, но шансы на восстановление проводящих путей — они говорили о долях процента. О призрачной надежде, которая лишь мучает.
— Ты вторая в очереди, — выпалила Катя, ее глаза блестели от возбуждения и страха. — Второй! Представляешь? Это в швейцарской клинике. Там профессор Ланг. Он занимается как раз такими… такими случаями. С помощью стволовых клеток и какой-то суперсовременной микрохирургии. Они не гарантируют стопроцентно, но шансы… Лина, шансы есть реальные! Что ты сможешь… ну, не сразу, конечно, но со временем… ходить. Даже говорить!
Катя выдохнула, словно сбросила неподъемный груз. Она выжидающе смотрела в глаза подруги, ища там отклик, взрыв радости. И он был. Внутри Лины все взорвалось. Это была не просто надежда — это был луч белого, ослепительного света, ворвавшийся в кромешную тьму ее личного ада. Операция. Швейцария. Шанс. Эти слова ударили по сознанию с силой, от которой перехватило и без того слабое дыхание. Она почувствовала, как по щекам потекли горячие, неконтролируемые слезы — единственный доступный ей способ выражения экстаза. Ее пальцы дернулись в ладони Кати, пытаясь сжать, ответить.
— Ты плачешь, я знала! — Катя сама расплакалась, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Ой, дуры мы. Главное — тихо. Пока тихо. Потому что…
Она снова кивнула в сторону двери, и ее лицо потемнело.
— Потому что Артем. Лина, я не знаю, как сказать… Он… он подает документы. На развод.
Удар. Тихий, глухой, но настигающий сразу вслед за взлетом. Он приземлил ее обратно на больничную койку с жестокой конкретностью. Лина перестала плакать. Слезы словно замерли на щеках. Ее взгляд, полный секунду назад безмерной благодарности и света, остекленел.
— Я случайно увидела у юриста общую знакомую, она проболталась, — Катя говорила быстро, тараторя, вываливая наружу все, что копилось. — Он консультируется. Говорит, что не может больше, что это… что это разрушает его жизнь. Что он хочет начать все заново. И, Лина, самое ужасное… Он хочет оспорить право на эту квартиру. Говорит, что она куплена на его деньги до брака, что ты… что ты теперь не можешь быть хозяйкой. Что он «обеспечит достойный уход», но в интернате или в каком-нибудь спецпансионате. Чтобы освободить жилплощадь.
Каждое слово било в наковальню ее сознания, высекая холодные, искрящиеся страхом искры. Операция была назначена на 20 января. До нее — меньше месяца. А до Нового года — всего ничего. «Встретишь ты его, конечно, тут, в постели, дома», — с грустной улыбкой добавила Катя, не понимая, что для Лины эта фраза звучала теперь не как констатация, а как приговор с отсрочкой. Новый год. Символ надежды, нового начала. Для нее он становился линией фронта.
Радость от новости об операции не исчезла. Она превратилась во что-то другое. В твердый, холодный, тяжелый слиток. В цель. В оружие. Теперь у нее был не просто призрачный шанс. У нее был конкретный срок — 20 января. И смертельная угроза — развод и потеря всего, что могло дать ей опору в будущем, если операция сработает. Без квартиры, без средств, оставленная на государственную «заботу» в виде интерната, о каком восстановлении могла идти речь? Она стала бы обузой в системе, где на нее потратили бы минимум ресурсов.
Ее муж, человек, который клялся в любви и в болезни, и в здравии, не просто «развлекался с другими». Он методично, хладнокровно планировал ее уничтожение как социальной единицы. Он не ждал ее смерти. Он готовил для нее пожизненное, узаконенное заключение в четырех стенах казенного учреждения, откуда уже не выбраться. «Овощ» нужно было аккуратно упаковать и сдать на хранение, освободив место для новой, полноценной жизни.
Катя, видя ледяное выражение на лице подруги, испугалась. — Лина, ты чего? Ты не отчаивайся! Мы все как-нибудь… Я найду деньги, я помогу, мы…
Лина медленно, с невероятным усилием, двинула головой, сделав едва уловимый отрицательный жест. Нет. Это был не жест отчаяния. Это был жест остановки. Ее глаза, полные слез секунду назад, теперь высохли и смотрели на Катю с такой сосредоточенной, нечеловеческой интенсивностью, что та замолчала.
Лина поняла главное. Информация была оружием. И теперь у нее его было больше, чем у Артема. Он думал, что она — беспомощный, немой овощ, неспособный ни на что. Он думал, что его план — тайна. Он не знал, что у нее есть операция. Он не знал, что она знает о разводе.
Молчание было ее щитом и ее кинжалом. Она не могла говорить, но могла слушать. Не могла двигаться, но могла наблюдать. Не могла протестовать, но могла планировать.
Она снова посмотрела на Катю и попыталась глазами выразить то, что не могла сказать словами. «Молчи. Ничего ему. Ни слова об операции». Катя, привыкшая читать ее по едва уловимым сигналам, кивнула, сжав губы. Она поняла.
— Ладно, — громко, для проформы, сказала Катя, снова принимая вид беззаботной подруги. — Ну, я тогда пойду, много дел. Приду перед Новым годом, украсим тут тебе что-нибудь, а? Ёлочку маленькую принесу.
Она наклонилась, обняла Лину, прошептав на ухо: «Держись. До 20-го января. Мы все сделаем». И выпорхнула из комнаты, крикнув на прощание Артему что-то банальное о работе.
Дверь в гостиную закрылась. Лина осталась одна. Но теперь одиночество было иным. Оно было наполнено гулом мыслей, планов, расчетов. Новый год она встретит в этой постели. Да. Но это будет не просто лежание. Это будет подготовка. Осада. Ей нужно было узнать все. О юристе. О том, на какой стадии документы. Об его планах на квартиру. Ей нужно было выиграть время. Любой ценой отсрочить подачу заявления в суд, хотя бы до 20 января.
А для этого… для этого нужно было перестать быть «овощем» в его глазах. Нужно было стать кем-то еще. Безропотной, угасающей жертвой, которой уже ничего не надо? Или, наоборот, проявить какие-то признаки «жизни», чтобы усыпить его бдительность, заставить думать, что он контролирует ситуацию? Она не знала. Ей нужно было наблюдать. Анализировать. Искать слабые места.
Она смотрела в потолок, но уже не видела трещинку. Она видела календарь. Дни, отмеченные до Нового года. Затем — долгие январские праздники, когда все учреждения будут закрыты. И наконец — 20 января. Дата, которая светилась в темноте ее сознания, как единственная звезда на абсолютно черном небе.
Радость от возможности снова ходить и говорить смешалась с горьким, металлическим привкусом предательства. Она хотела не просто ходить. Она хотела выйти из этой комнаты на своих ногах. И сказать. Сказать ему все. Не криком. Тихо, четко, глядя прямо в глаза. Но для этого ей нужно было сначала выиграть эту тихую, неподвижную войну в четырех стенах. Войну, о которой не подозревал ее противник, уверенный в своей легкой победе над «овощем».
Она впервые за долгое время почувствовала не просто желание жить. Она почувствовала азарт. Холодный, беспощадный азарт игрока, которому сдали наконец карты, пусть и очень плохие, но карты. И она увидела в них возможность. Не для справедливости — она перестала верить в нее. Для возмездия. Не грубого и криминального, а изощренного, тихого, основанного на его же собственном высокомерии и жестокости.
Новый год будет встречать ее муж, скорее всего, с одной из тех «других». Возможно, прямо в этой квартире. А она будет лежать и слушать. И копить тишину. Которая однажды должна была разорваться.
Продолжение здесь:
Можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Друзья, с наступающим! Рады, что вы с нами!
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)