Глава 12. Утро скандальных новостей
«Репетиция окончена. Занавес поднят. И первый же луч света освещает не героя, а трещины на его доспехах, которые зрители спешат разглядеть в своих биноклях».
Дмитрий.
Его разбудил не будильник, а настойчивый, режущий тишину звонок. Не телефон с прямым номером — тот лежал на тумбочке и молчал. Звонил другой, рабочий, срочный. Дмитрий открыл глаза, увидел через панорамное окно ещё темное предрассветное небо Москвы, и прежде чем взять трубку, почувствовал ледяную тяжесть в животе. Такую тяжесть он знал. Она предвещала катастрофы.
– Говори, – его голос был хриплым от сна.
– Дмитрий Владимирович, – голос Павла, помощника, был непривычно высоким и сдавленным. – У нас… ситуация. В сети. Вышли публикации.
– Какие публикации? – Дмитрий сел на кровати, включая свет.
– О вас. И… о девушке. Анне Соколовой. В нескольких крупных пабликах и на двух порталах. Фотографии из парка в «Садовниках». Текст… компрометирующий.
Тишина в трубке гудела. Дмитрий ощутил, как реальность под ногами превращается в зыбкий песок.
– Присылайте ссылки. Все. Сейчас.
– Уже отправил. Дмитрий Владимирович, там… довольно подробно. И тон… Он подрывает ваш имидж.
– Имидж, – повторил Дмитрий глухо. – Собирайте экстренное совещание PR-отдела. Через полчаса, по видеосвязи. И найдите мне этого «журналиста». Сейчас же.
Он бросил трубку, схватил планшет. Павел прислал три ссылки. Заголовки били в глаза: «Стальной наследник и небесная муза…», «Любовь в эконом-классе: как наследник Игнатьевых нашел романтику на борту…», «Деловая хроника с оттенком скандала…».
Он открыл первую статью. Фотографии. Те самые. Крупно, качественно. Он поправлял ей шарф. Они сидели, погруженные в разговор. Текст вился ужимкой, словно сочувствуя, но каждое предложение било точно в цель: «отдалился от дел», «тайные встречи», «простая стюардесса», «вопрос о преемственности в холдинге». В комментариях уже кипела жизнь: «Богатые тоже плачут!», «Нашел себе Золушку», «Да он просто переспать хотел, как все олигархи», «Нет, смотрите, как он на нее смотрит! Это по-настоящему!», «Какой ужас, представляю, что творится в семье!», «Акции «Игнатьев-Холдинг» сегодня точно просядут».
Дмитрий отложил планшет. В голове стоял гул. Кирилл. Конечно, Кирилл. Он не просто следил. Он ударил так, как умел — грязно, публично, рассчитывая не на него, а на мнение отца, совета директоров, рынка. Удар был точен. Не в лоб, а по репутации. По тому самому «лицу холдинга», которым он являлся.
Затем зазвонил телефон. Отец. Дмитрий взглянул на экран — 6:47 утра. Отец никогда не звонил так рано, если не случалось чего-то из ряда вон.
– Я уже в курсе, – сказал Дмитрий, снимая трубку.
– В кабинете. Через двадцать минут, – голос Владимира Петровича был ровным, как лезвие гильотины перед падением. – Без помощников. Наедине.
Связь прервалась. Дмитрий быстро оделся, не глядя на вещи. Его пальцы плохо слушались, застёгивая пуговицы на рубашке. Он подошёл к окну. Москва просыпалась, зажигая первые огни. Где-то там, в Братееве, просыпалась она. Она уже знает? Мысль вонзилась, острая и мучительная. Что она чувствует? Ужас? Стыд? Злость на него, что втянул её в это?
Он взял тот самый, простой телефон, который дал ей. Не звонить. Нельзя. Её телефон, наверное, разрывается от звонков «доброжелателей» и журналистов. Он написал коротко: «Не выходите из дома. Не отвечайте никому. Я всё решу. Простите.» Отправил. Сообщение ушло в тишину.
По дороге в офис в машине царило гробовое молчание. Максим, сидевший за рулём, лишь раз обернулся, встретившись с ним взглядом в зеркало заднего вида. В его взгляде не было осуждения, только готовность. «Прикажете найти тех, кто снимал?» — спросил бы он, если б Дмитрий приказал. Но сейчас это было неважно. Важно было другое.
Башня «Федерация» в утренних сумерках казалась чёрным обелиском. Его кабинет на 50-м этаже был пуст. Отец ждал в своём, этажом выше.
Анна.
Её разбудил не звонок, а вибрация. Сначала один телефон, её личный, забился в конвульсиях на тумбочке. Потом другой, тот, чёрный, подаренный, завибрировал тише, но настойчивее. Анна, ещё не до конца проснувшись, потянулась к своему. Десятки уведомлений из мессенджеров, пропущенные вызовы от незнакомых номеров. Сообщение от Кати, отправленное полчаса назад: «Ань, ты в сети? Ты ВИДЕЛА? Не паникуй, звони мне срочно!!!»
Сердце упало куда-то в пятки. Она села на кровати, дрожащими пальцами открыла браузер. Не успела она ничего ввести, как в рекомендациях всплыла новость: «Наследник Игнатьевых и стюардесса: фото». Она нажала.
И мир остановился. Она увидела себя. Увидела его. Их лица, их момент. Своё растерянное, усталое лицо, его руку у своего подбородка. Текст плыл перед глазами, слова сливались: «тайная встреча», «происхождение», «карьера», «сомнения в адекватности наследника». В ушах зазвенело.
Из чёрного телефона пришло сообщение. Его. «Не выходите из дома… Простите.» Простите. Одно слово. Оно означало, что это конец. Конец её спокойной жизни. Конец всему.
Дверь в её комнату тихо открылась. На пороге стояла Людмила Николаевна, бледная, в ночной кофте. В руках она сжимала свой старый кнопочный телефон.
– Анечка… что происходит? – её голос дрожал. – Мне звонили… какие-то люди. Спрашивали тебя. Говорили… всякие ужасы. Про какого-то олигарха. Это… это правда?
Анна не могла ответить. Она смотрела на мать, и в её глазах стояли слёзы стыда и бессилия. Она хотела защитить её, спрятать от всего этого, а вместо этого принесла этот ураган прямо в их дом.
– Мама… – только и смогла выдохнуть она.
– Это он? Тот самый, который помог с долгами? – спросила мать, и в её голосе не было осуждения, только страх. Страх за дочь.
Анна кивнула.
– О, Господи… – Людмила Николаевна прислонилась к косяку. – Что же теперь будет? Что они с тобой сделают?
В этот момент зазвонил домофон. Резкий, пронзительный звук ворвался в тишину квартиры. Обе женщины вздрогнули. Потом зазвонил стационарный телефон. И снова забился мобильный Анны.
Они были в осаде.
Дмитрий. Кабинет отца.
Кабинет Владимира Петровича был погружён в полумрак, светился только монитор на его столе, освещая суровые черты лица. Он не предложил сыну сесть.
– Объясни, – сказал он одним словом.
– Это провокация Кирилла, – голос Дмитрия звучал ровно, хотя внутри всё горело. – Он следил за мной. Подловил момент.
– Момент? – отец медленно повернул монитор. На экране застыла фотография, где Дмитрий касался её лица. – Это не момент, Дмитрий. Это серия осознанных решений. Решения летать в эконом-классе. Решения встречаться в публичных местах. Решения… впускать в свою жизнь кого попало.
– Она не «кто попало».
– НЕВАЖНО! – отец ударил кулаком по столу. Редкая для него потеря контроля. – Важно то, что ты позволил себя сфотографировать в таком виде! Ты позволил превратить себя в героя бульварной сплетни! Ты знаешь, сколько стоит построить репутацию, которую ты за одну ночь поставил на кон?
– Я позабочусь о ней.
– О НЕЙ? – Владимир Петрович встал, его тень гигантской нависла над сыном. – Ты должен позаботиться о ХОЛДИНГЕ! Акции уже начали падать на премаркете! Совет директоров в панике! Наши партнёры в минпроме зондируют почву, не повлияет ли «эмоциональная нестабильность» наследника на исполнение контрактов! Ты думаешь о какой-то стюардессе, когда горит твоё будущее? Наше будущее?
– Она оказалась в этом огне из-за меня, – тихо, но чётко сказал Дмитрий. – И я её оттуда вытащу.
Отец смотрел на него долгим, испытующим взглядом. В его глазах что-то менялось. Гнев уступал место холодному, клиническому анализу.
– Я тебя недооценил, – наконец произнёс он. – Я думал, ты холодный, как я. А ты оказался сентиментальным дураком, как твоя мать. Она тоже верила в «настоящие чувства». И где она теперь? – Он не ждал ответа. Мать Дмитрия умерла от панкреатита и одиночества в Швейцарии десять лет назад. – У тебя есть выбор, сын. Прямо сейчас. Либо ты публично отрекаешься от этой… истории. Объявляешь её клеветой и интригами недобросовестных конкурентов. Прекращаешь всякое общение. И сосредотачиваешься на спасении репутации. Либо…
– Либо что? – спросил Дмитрий, уже зная ответ.
– Либо ты делаешь шаг в сторону от руководства холдингом. На неопределённое время. Пока «скандал не уляжется». А я буду вынужден искать другие варианты обеспечения преемственности. – Взгляд отца был безжалостным. – Кирилл, при всех его недостатках, хотя бы не устраивает публичных цирков с обслуживающим персоналом.
Это был ультиматум. Чистый и жёсткий, как контракт.
– Мне нужно время подумать, – сказал Дмитрий.
– У тебя есть до конца дня. До закрытия торгов. Если к тому времени акции не начнут отыгрывать падение, твоё решение будет принято за тебя. – Отец сел, отвернувшись к монитору, сигнализируя, что разговор окончен. – И выгони этих журналистов из-под её дома. Это выглядит ещё более унизительно.
Дмитрий вышел. В лифте он прислонился к стене, закрыв глаза. Давление было чудовищным. Весь его мир, всё, что он строил, требовало от него отказаться от единственного настоящего чувства, которое у него было. А этот отказ означал предать её. Оставить одну в самом центре скандала, который он же и навлёк.
Он вышел в свой кабинет. Павел и начальник PR-отдела ждали его с убитыми лицами.
– Дмитрий Владимирович, мы подготовили два варианта заявления: категоричное опровержение и более мягкое, с намёком на личную жизнь… – начала PR-директор.
– Отложите, – перебил её Дмитрий. – Максим, машина. Сейчас же.
– Куда? – спросил Максим.
– В Братеево.
В кабинете повисла шокированная тишина. После публикации, после всего — ехать туда? Это было равносильно подливу бензина в огонь.
– Дмитрий Владимирович, это неблагоразумно, – тихо сказал Павел.
– Я не спрашивал советов, – Дмитрий уже надевал пальто. – Максим, веди машину к служебному выходу. Через гаражи. И чтобы ни одна живая душа не знала, куда мы едем.
Он шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Он нарушал все правила. Все стратегии. Он шёл навстречу скандалу, а не убегал от него. Потому что понял, стоя перед отцом: отречься от неё — значит отречься от той части себя, которая только-только начала оживать. А без этой части всё остальное — деньги, власть, наследство — было просто красивой, пустой оболочкой. Пылью.
Машина вырвалась из подземного гаража в утренний московский трафик. Дмитрий смотрел в окно на пробуждающийся город, который сегодня говорил о нём гадости, и думал об одном: как она там. Одна. В осаде. С его телефоном в руке и его словами «простите» на экране.
Он не знал, что скажет. Не знал, что сделает. Но знал, что должен быть там. На нейтральной территории их встречи не было. Теперь была только линия фронта. И он шёл на свой передний край.